Шамшетдинова А.Р. Семья и блокадная этика (текст выступления на конференции)

Семья и «блокадная» этика в Ленинграде в 1941 – 1942 гг.
Шамшетдинова А.Р. (учащаяся ГБОУ СОШ с. Тимофеевка)
Научный руководитель: к.и.н., учитель истории Назаров А.М.

В настоящее время семья, так же, как и другие институты, и, вероятно, в еще большей степени, подвергается влиянию обширных, глубоких и стремительных преобразований общества и культуры. Многие семьи переживают эту ситуацию, сохраняя верность тем ценностям, которые составляют основу института семьи. Другие пришли в замешательство, и, не понимая своей задачи, усомнились в этих ценностях. Не вызывает сомнения тот факт, что в последние годы семьей утеряны многие духовные ценности.
При изменении окружающей среды и ценностей жизни даже такие крепкие узы, как узы семьи, могут трансформироваться и даже утратить свое значение. Это можно увидеть на примере событий страшной, голодной блокады в Ленинграде конца 1941- начала 1942 гг. Это «смертное время» оказалось переломным в обыденной жизни многих ленинградских семей. Драматическая история блокадной зимы придала отношениям родных и близких особую жесткость, бескомпромиссность, обнаженность чувств и намерений.
Одно из сильнейших человеческих чувств - сострадание - по-разному проявлялось в поступках ленинградцев во время блокады. Сочувствие больным и голодным выражалось зачастую самой тональностью рассказа о них, отбором эпизодов, на которых считал нужным остановиться очевидец. Чаще всего в письмах, дневниках и воспоминаниях блокадники выражали горечь от того, что не было возможности помочь родным и близким, особенно детям - горечь, перемешанную со стыдом. В их словах проявляются, и ощущение боли, и попытка объяснить свои действия. «Смотреть на голодающих детей, а их у меня трое, и чувствовать свою полную беспомощность - нет ничего ужаснее. Они ждут хлеба. А где его взять» - услышал от работниц одной из фабрик Д. Павлов. Более кратко, хотя, пожалуй, и драматичнее, выразила то же чувство В. Опахова: «У меня, правда, дети не были приручены просить... но ведь глаза-то просили! Просто, знаете, это не передать».
Сострадание при виде родных, за чью жизнь опасались, нередко являлось столь сильным, что их близкие старались сразу же, не ограничиваясь одним сочувствием, хоть чем-то помочь им, утешить, поддержать. Был ли устойчивым этот порыв, сказать трудно, но важнее всего то, что он был. Работавшая в госпитале А. Сиротова видела, что едят ее родители - «соевые жмыхи, кисель из столярного клея», видела, как отец «опухал и валился с ног», и сама, будучи истощенной, ела только суп, откладывая кашу в стеклянную банку. Отец, приходя домой, очень радовался такому «гостинцу».
Плач, стон, крики, мольбы родных - и даже голодный, шатающийся, «обморочный» человек нередко находил в себе силы для житейского отклика. Таких свидетельств очень много, хотя, конечно, не все были готовы помочь.
Из письма блокадницы Лены (16 лет) - «Если бабушка умрет, это будет лучше, и для нее, и для нас с мамой. Так нам приходится все делить на три части, а так мы с мамой все будем делить пополам. Бабушка – лишний только рот. Я сама не знаю, как я могу писать такие строки. Но у меня сердце теперь как каменное. Мне совсем не страшно. Умрет она или нет – мне все равно. Уж если умрет, то пусть после 1-го, тогда ее карточка достанется нам».
Никакого чётко установленного порядка оказания помощи родным, никакой его «системы», конечно, не было. Всё зависело от конкретных обстоятельств. Должны были учитываться различные условия: время работы, численность членов семьи, их здоровье, возможность оставить с кем-то малолетних детей. И, не в последнюю очередь, степень истощённости людей.
Психология нравственного обморока очень выпукло отражена в дневнике М. Машковой. В записи, сделанной ею 20 февраля 1942 г., есть и описание события, подготовленное им оправдание своих поступков и опрокинувшая все «защитительные» аргументы беспощадная честность окончательной самооценки.
Накануне она ушла - «от сумрака голода, тоски» - из дома, от истощенных детей, от умиравшей свекрови. Ушла к близкой подруге, поэтессе, туда, где «тепло, светло», где - знала это точно - еу накормят хлебом. Она любит детей и старается, как может облегчить их жизнь, она ухаживает за свекровью, но что-то обрывается и в ней. Она знает правило новой этики: если хочешь спасти близких людей, спасай прежде всего себя. Ей приходиться и съедать свой паек на глазах у голодного сына, и делать так, чтобы забота о матери мужа не сломала её саму. Повторяясь не раз, такие действия становились привычными и обязательными, но ничто не проходит бесследно. Может быть, так и возникает нравственный надлом - его не боятся, потому что его не чувствуют. Уже у поэтессы, оттаяв от хлеба и чая, она вспоминает о детях и свекрови, но идти не хотелось, там холодно, бомбят. А в конце записи, напрямую: «Откровенно говоря, я не могла уйти... Обещали скоро подать кофе».
Но, несмотря на это, некоторые семьи еще пытались сохранить ту ценность и сплоченность даже в «смертное время». Зачастую это проявлялось в помощи больным и истощенным членам семьи. Присущий человеческой этике обычай посещать больных родными и близкими в дни блокады стал условием их выживания. Приходилось превозмогать всё: слабость, голод, холод, страх бомбёжек. «Идти было трудно, я часто падала и подолгу лежала. Падала, вставала, снова падала, снова шла» - таков был путь в госпиталь к матери С.Магаевой.
Нельзя, однако, не сказать и о других случаях, когда, покидая город, оставляли своих родных, зачастую обессиленных, одиноких, которым неоткуда было ждать помощи. Это одна из самых горьких страниц блокады. В воспоминаниях Д. Лихачёва приводятся немало примеров того, как бросали и тем самым обрекали на гибель близких людей.
Именно эвакуация и являлась тем «моментом истины» когда хватало нескольких минут, чтобы понять, готовы ли пожертвовать матерью и тем самым уцелеть самим. Каким бы неожиданным не было решение, оно всегда отражало глубинный настрой.
Бывали случаи, когда у истощённых, не имевших возможности постоять за себя родных отбирали карточки, обрекая их на гибель. Этот порядок не сразу стал привычным, но в блокаде ломались и куда более прочные нравственные традиции. Чем дальше, тем быстрее это происходило.
Всё это наглядно показывает нам разрушение этики, исчезновение нравственных норм, что приводило к хаосу и бедствиям. Следовательно, о каких духовностях можно было говорить в Ленинграде в страшные дни блокады. Этот пример показывает нам, как может потухнуть духовность семьи за короткий промежуток времени. И мы не в силах что-либо изменить или противостоять деградации личности в момент полного опустошения наших душ. Узнав больше об этой «духовной пропасти», у нас создаётся неблагоприятное впечатление о членах семьи, которые воровали у своих близких самое дорогое – еду, заботу. Жизнь стала превращаться в бездонную яму горя и страданий, смерти уже не боялись, да и не было сил уже чего-то бояться. Её ждали, как избавительницу от мук. Но были и те, которые желали своим близким жизни, отдавая и без того крошечные кусочки своего хлеба родным, да и не только родным, совершенно чужим на улице детям.
 Ленинград в блокаде. СПб, 2000. С. 180.
 Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга. Л., 1984. С. 25.
 Документальный фильм «Голоса» // Телеканал «Первый канал.
 Машкова М.В. Из блокадных записей // Публичная библиотека в годы войны. 1941 – 1945: Дневники, воспоминания, письма, документы. С. 84.
 Магаева С. Мученики ленинградской блокады. М., 2007. С. 51.

 См.: Лихачев Д.С. Воспоминания. СПб, 1997.













Приложенные файлы

  • doc 20509512
    Размер файла: 50 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий