Герхен Татьяна Владимировна

Герхен Татьяна Владимировна
- Я коренная петербурженка, и родители, и деды, и бабки, все родились здесь. Такие вот далёкие петербургские корни. Дед мой Николай Григорьевич Егоров был известным физиком, и в последние годы жизни работал вместе с Менделеевым, был его помощником в Палате мер и весов. У нас была няня, которая воспитывала ещё мою маму и её брата. Няня после революции осталась в нашей семье, и умерла от инсульта в 1941 году, за два месяца до войны. Она была нашим ангелом-хранителем, если бы она не умерла перед самой войной, может быть, мы бы и выжили все, потому что мама была неприспособленной к жизни – всё делала наша няня Аня.
22 июня 1941 года мы были в Лесном, там, где нынешняя Сосновка. Там жили наши родственники. Тогда, до войны, Сосновка была дачной местностью. У наших родственников был очень хороший, большой, настоящий приёмник, они ночью включили его и услышали речь кого-то из немцев, говоривших по-русски о том, что они идут к нам в Россию освобождать нас от большевистского ига. Я этого не слышала, спала тогда.
И вот, в день, когда началась война, была чудесная погода, солнце, мы все вышли в сад и кидали друг другу мячик со словами «вот тебе бомбочка, а вот тебе бомбочка» Ведь мы поначалу думали: ну что такое война, мы немцев всех прогоним. Считалка у нас была шуточная: «Внимание, внимание, на нас идёт Германия». Это всё было шуткой, забавой.
В начале войны мы должны были эвакуироваться, но не успели – немцы перерезали дорогу, и мы вернулись домой, в свою квартиру, и остались. Отец и мать мои пережили революцию в Петрограде и знали, что такое голод, поэтому, вернувшись, стали деятельно пытаться купить что-то из еды, понимая, что блокада – это ужасно. Мама покупала в аптеках гематоген, много какого-то овсяного кофе. В магазине, где продавали фураж для скота, покупали дуранду – такие жёлтые плиты А потом мы с отцом ездили на трамвае на огороды под Ленинградом. Урожай там уже был собран, но кое-где турнепс остался, где-то кочерыжки от капусты. Мы всё это собирали, отвозили домой, где мама варила, солила, – в общем, заготавливала.
Мы жили на Васильевском острове, на пятом этаже большого углового дома, и из окна мне хорошо было видно небо, и уже в сентябре я видела немецкие самолёты. Пятый этаж был последним, и мы дежурили на крыше – сбрасывали зажигательные бомбы. Мама надевала на нас с папой шапки-ушанки, и мы ходили ночью на крышу. Было так красиво, я никогда раньше на крыше не была. Было совершенно не страшно, а очень интересно. Но потом мама сказала: «Нет, Таню я туда не пущу, мужики пускай идут». Вскоре крышу пробило, и мы всё равно ходили эти зажигалки тушить, потому что, если бы мы этого не делали, первой загорелась бы наша квартира.
У нас была большая чёрная тарелка-репродуктор, по ней мы услышали, как сбили самолёт над Таврическим садом, потом что-то ещё в газетах читали, - и всё равно думали, что Советская армия немцев прогонит, тем более по радио об этом говорили такими бодрыми голосами.
До войны отец работал архитектором, но в блокаду такие специалисты были не нужны, поэтому он устроился куда-то грузчиком, чтобы получить рабочую карточку. А мама была до войны заведующей библиотекой. Библиотеку, тоже закрыли, и она оказалась иждивенкой. Так и жили – наши с братом детские карточки, у мамы иждивенческая, у папы рабочая. А потом, после нового года, у него сил не осталось работать, и все домашние тяготы перелегли на мои плечи: ходила за водой, за дровами, выносила всякие помои – с пятого этажа, кстати, с каждым днём всё тяжелее.
Потом, помню, стали мебель продавать. На дома вешали объявления: «Меняю на продукты мебель». Пришёл к нам мужик, здоровый такой, мордастый. Буфет, говорит, мне нужен. А буфет у нас был чудесный, большой, дубовый, с рельефами, с дверцами очень красивыми. Посмотрел, говорит: «Да, пожалуй, мне подойдёт. Я вам за него поллитра подсолнечного масла дам, хватит вам?» А что делать, сказали, что хватит. Он три дня вывозил по частям этот буфет – он разбирался, – а потом дал нам поллитра масла. И ушёл. А масло оказалось машинным. И всё равно мы на нём что-то делали.
В блокаду я ходила в школу до 10 января 1942 года. Именно в этот день в наш дом попал снаряд, все стёкла вылетели, и нужно срочно было что-то делать, переселяться всем в самую маленькую комнату, уплотняться Тут уж было не до школы, не смотря на то, что в школе нам давали банку какой-то бурды из дрожжей, вроде супа, шрот это называлось.
Люди начали умирать в декабре. А отец мой продержался до 28 марта. Он умер в своей кровати. А мама умерла 20 апреля, через месяц. В апреле нас эвакуировали в Ташкент, посадили в теплушки, и мама умерла уже там, когда подъезжали к Череповцу. По вагонам ходили санитары, выносили умерших. Маму похоронили в общей могиле в Череповце. Тогда там был ров, а сейчас над этим местом стоит каменная стела, где написано «Здесь похоронены ленинградцы. 1942 год».
Отец тоже похоронен в общей могиле, где-то на Смоленском кладбище. Но, если документы о маминой смерти у меня есть (когда она умерла в теплушке, я отдала пришедшим людям её паспорт), то об отце сведений никаких нет. Отец умер в самом конце марта, к нам пришли из ЖАКТа, тоже взяли паспорт, и я подозреваю, что использовали его для получения карточек на апрель, а паспорт потом просто порвали.
Эвакуировались мы 12 апреля 1942 года. Сначала по Ладожскому озеру, потом в теплушке. Можете себе представить: лёд таял, вода стояла, и мы ехали по озеру, а полколеса в воде. И вот, яркий солнечный день, мы ехали и видели оставшиеся от бомбежки дырки во льду и плавающие по верху фуражки: грузовик уходил под воду, а фуражки людей всплыли. Но людей это не пугало, все были фаталистами, думали: «А вдруг в нас не попадёт?» И ехали.
В эвакуацию в Ташкент мы с младшим братишкой ехали полтора месяца. Когда узнавали, что поезд идёт не туда, вылезали, на любой станции, сидели на своих тючках и спрашивали, что пойдёт на Ташкент. Люди нам помогали, несколько раз мы пересаживались из эшелона в эшелон, даже в военном эшелоне один раз ехали. В дороге эвакуированных кормили – мы предъявляли на вокзалах эвакуационное удостоверение, и нам давали какую-то еду.
Когда мы с братишкой доехали до Ташкента и поселились у знакомых, те вызвали врача, и он сказал: «Ну, эта девочка, конечно, не жилец, у неё дистрофия последней стадии. А мальчик, может, жить еще будет». А я как-то выжила.
9 мая 1945 года наши знакомые, у которых мы жили в Ташкенте, послали нас с братом на базар купить рис, чтобы сделать праздничный плов. Базар в тот день был невероятным: эта всеобщая радость – и узбеки, и русские Люди на улицах целовались, обнимались. И День Победы мне запомнился вкусным пловом.

Краткая справка:
ФИО: Герхен Татьяна Владимировна
Дата рождения: 26.06.1927 г.
Образование: Горный институт, аэрогеофизик.
Место работы: Западный геофизический трест.


15

Приложенные файлы

  • doc 22414639
    Размер файла: 35 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий