Статьи и рассказы о телесных наказаниях.


О практике телесных наказаний в "цивилизованном мире".
Сечение использовалось в различных школах Великобритании прежде, чем этонаконец было запрещено в государственных школах перевесом в один голос приголосовании в парламенте в 1987 году, (а в империи зла со времён ВОВ не секли -прим. yarillo)
«The Rodney» — это общеобразовательная школа-интернат в Нолтингемпшире,Англия. Здесь имела место последняя публичная сцена сечения школьниц,поскольку это заведение продолжало использование розги и после общегозапрета. В 1998 году директор школы высек несколько мальчиков, а принципалмиссис Джоан Томас секла девушек. В марте 1991 года пять 11-12 летнихдевчонок были пойманы в то время, как ночью крались в общежитие мальчиков.Родители девочек подтвердили свое согласие выбрать для них розги в качественаказания. Миссис Томас связывала руки девушкам и секла по нижнему месту.Зачинщица получила более серьезное наказание — ей было дано 7 ударов вместо5, как у других.
В 1990 году было возбуждено судебное дело против Николсона, который особеннопристрастно 9 лет (с 1979-го по 1988-й) сек Элизабет Бондари и двух ее братьев вшкола-интернате Морландс. Элизабет упомянула, что «розга в эти годы все ещеиспользовалась для девушек, а также и для мальчиков, без их согласия». Учительбыл оправдан, так как брат Элизабет, Ховард, показал: «Благодаря наказанияммы научились поведению, вежливости, дисциплине. Нас не били ни за что».В 1991 году четырнадцатилетняя, Рене Ламарк из школы в Техасе была наказанапятью шлепками деревяшки за систематическое опоздание в школу. Ренеотказалась наклоняться для наказания, но учителя вызвали помощь — и девушкудержали над столом еще два лица из персонала школы.
В 1996 году мать ученицы Энн Торберт вызвали в штате Луизиана в школу, таккак просто необходимо было наказать 13-летнюю девочку. Миссис Торберт вконечном счете согласилась, что ее дочь заслужила наказание и пришла послеуроков с толстым кожаным ремнем. Дочери были даны десять хороших тумаковремнем по ягодицам. Одна из школьных принципалов прокомментировала: «Ядумала, что Энн лучше было бы воспринять шлепки от нас, а то мама чересчур
Больно и долго стегала её этим ремнём».
Alexis Birch ПОРКА В ТЮРЬМЕ. (перевод с английского)
Самое сильное сексуальное возбуждение в своей жизни, и в то же время, самое глубокое чувство стыда, я испытал наблюдая за поркой обнаженных ягодиц молодой англичанки в женской исправительной тюрьме, в Джорджтауне (Квинсленд, Австралия), в 1963 году. Мне было только 25, и я работал в этом учреждении охранником вместе с семью другими парнями. В тюрьме содержалось около 120 женщин заключенных и, с их охраной успешно справлялись двадцать женщин-охранниц. Мужчины привлекались лишь тогда, когда между заключенными вспыхивали драки или для укрощения наиболее строптивых, что, в общем-то, случалось нечасто. В этот обычный день я находился на дежурстве. Вся тюрьма находилась в легком возбуждении, так как было известно, что одна из женщин-заключенных должна подвергнуться телесному наказанию. Эта пикантная новость просто будоражила всех вокруг. Должен сказать, что из заключенных мало кто симпатизировал несчастной женщине, так она была эмигранткой из Англии. В то время в Квинсленде эмигрантов даже презрительно именовали Рот (Шпиц). К описываемому моменту, я работал в тюрьме совсем недолго и не знал лично женщины, вокруг которой развивались указанные события, я знал только то, что мне предстоит доставить ее в комнату наказаний. В силу определенного ажиотажа вокруг происходящего я попытался узнать о ней побольше. Звали ее Энн Кертис, и она была тридцатидвухлетней матерью двенадцатилетнего мальчика. Она приехала в Австралию в 1966 году вместе с мужем и сыном в поисках лучшей жизни, но судьба не была к ним благосклонной, ее муж так и не смог найти постоянной работы, перебиваясь случайными заработками. Это было общей бедой Шпицев, и причиной всеобщего прохладного отношения к ним - они хотели жить хорошо, не прилагая для этого особых усилий. Муж Энн сбежал от нее через шесть месяцев с какой-то официанткой из бара, бросив ее одну с ребенком, на произвол судьбы. Вероятно, от отчаяния и безысходности она начала приворовывать продукты и мелкие вещи из магазинов, в конце концов, была поймана и приговорена к 12 месяцам исправительной тюрьмы. Узнав все это, я невольно проникся некоторым сочувствием к бедной Энн, причиной теперешнего плачевного состояния которой в большей степени оказался ее муж-ублюдок.
Будучи представительницей презираемой касты Шпицев, Энн просто не могла рассчитывать на сочувствие кого-либо из своих товарок по несчастью, а также управляющей тюрьмой миссис Уилби. Жалуясь последней на свои неприятности, она неизменно получала один ответ: во всех своих бедах виновата лишь она сама. Более того, Энн служила постоянным объектом придирок со стороны управляющей, и у меня сложилось впечатление, что «почтенная леди» только и ждала подходящего случая для того, чтобы примерно наказать ее. И он не замедлил представиться. Как-то раз, Энн оказалась наедине в общей спальне с одной из заключенных-лесбиянок, которая начала активно приставать к ней. Пытаясь избежать непрошеной агрессии, Энн ударила ту пустой корзиной для мусора, к несчастью для себя, поранив серьезно лицо нападавшей. Энн немедленно была доставлена к управляющей и, несмотря на робкие попытки защититься была признана виновной в не спровоцированном насилии и приговорена к пяти дням карцера и тридцати ударам жестким специальным тюремным ремнем по обнаженным ягодицам, фазу после отбытия наказания в карцере. После того как Энн выслушала этот приговор, ее пришлось приводить в чувство с помощью нюхательной соли.
Назначенные телесные наказания обычно исполнялись по пятницам, в 9 часов утра и, в обязанности двоих дежурных охранников-мужчин входила доставка приговоренной в комнату наказаний, при этом они должны были находиться в ней вплоть до окончания наказания. Пресса выступала против применения телесных наказаний, вообще, и участия в них охранников мужского пола, в частности. Однако, представители властей, во всех им известных случаях поддерживали управляющую, так как считали, что наказываются только отпетые преступницы и только за самые вопиющие проступки. Участие же мужской охраны в процессе исполнения наказания также признавалось целесообразным по мотивам безопасности женского персонала и подавления активного сопротивления приговоренных во время подготовки к наказанию, что случалось. Для выбора дня осуществления наказаний также имелись причины, преимущественно связанные с исполнителем приговоров. Управляющей нравилось выносить приговоры, однако процесс их исполнения не привлекал ее. Первоначально предполагалось, что их будет исполнять одна из женщин-охранниц, но это предложение было отвергнуто по причине сомнений в том, смогут ли они осуществить его с должным эффектом. В конечном счете было решено, что в один из избранных дней недели, в случае необходимости, полицейская служба будет предоставлять для этого своего специалиста, женщину, имеющую определенный опыт применения телесных наказаний в жесткой Австралийской пеницитиарной системе, исполняющую эту свою обязанность с необычайным рвением. Таким образом, в назначенный день в Джорджтауне появлялась сержант Беатрис Крюгер, представительница коренного населения Австралии с тем, чтобы со всем своим энтузиазмом, граничащим с религиозным фанатизмом, исполнить приговор. Хотя предшествующая описываемой порка состоялась более года назад, в течение которого профессиональные навыки сержанта Крюгер не были востребованы, ее репутация специалиста была непререкаемой, более того, о ее способностях ходили легенды. Мне рассказали о том, как в прошлом, после сеанса порки, проведенного сержантом Крюгер, женщин выносили из комнаты полностью обнаженными в такой прострации, что им было, в общем-то, все равно есть ли на них какая-либо одежда. Нам было также известно, насколько люто Крюгер ненавидит Шпицев, так что перспективы у бедной Энн Кертис были отнюдь не радужными.
Время наказания приближалось и, мы, с моим более опытным коллегой по имени Джимми Нэш, неторопливо прошествовали в то крыло тюрьмы, где располагался карцер. В 3.50 Джимми открыл дверь камеры Энн. Она, очевидно, поджидала нас, так как открытие двери камеры сопровождалось сдерживаемыми всхлипами и глубокими вздохами. Энн Кертис сидела, сгорбившись, на скамье под окошком камеры. Ее маленькие, побелевшие от напряжения, ручки сжимали
маленькие, побелевшие от напряжения, ручки сжимали колени, а в большие, широко раскрытые глаза были заполнены страхом. Мне случалось видеть ее раньше, во время прогулок в тюремном дворе, но только сейчас, приглядевшись, я понял насколько привлекательной она была. Ничто в ее облике, даже отдаленно, не напоминало черт присущих закоренелому преступнику. Перед нами сидела обладательница пышной копны темных вьющихся волос, по-английски румяных щечек и потрясающих голубых глаз. Она была одета в форменную арестантскую куртку, которая наряду с мешковатыми брюками и трусиками составляла всю дозволенную к ношению заключенными одежду. Бюстгальтеры конфисковались сразу по прибытию с тем, чтобы не могли послужить орудием самоубийства. Когда она встала на ноги при нашем появлении, пара налитых грудей туго натянула тонкую ткань куртки. Я почувствовал, как твердеет мой пенис, в то время как мой коллега произнес довольно сурово: «Пошли, Кертис. Пришло время задать жару твоей заднице. Вытяни руки для наручников.» Слезы потекли по ее лицу, когда до нее дошел ужасный смысл его слов. Она приблизилась к нам, покорно протянула свои руки и пошла между нами по коридору. Всю дорогу она тихонько всхлипывала, остановившись только на мгновение, для того чтобы робко спросить: «Э...это очень больно?» Сердце мое сжалось от жалости, и я уже готов был прошептать слова утешения, но вовремя поймал на себе взгляд Джимми. Он остановился на секунду, а затем пристально и недобро взглянул в ее глаза.
«Да, Кертис, это чертовски больно...», промолвил он тихо, «...после шести ударов сержанта Крюгер, боль покажется тебе нечеловеческой и, ты будешь умолять о сострадании, но тщетно. Чтобы хоть как-то ослабить боль ты должна попытаться расслабить задницу во время наказания, однако сделать это будет очень трудно: твои ягодицы будут гореть огнем, ты вся покроешься потом, а безжалостные удары будут сыпаться на твое беззащитное тело. Будет чуть легче во время последних десяти ударов, когда попка потеряет первоначальную чувствительность. Ты выдержишь, девочка, если настроишься на самое худшее и к тому же смиришься с этим!» Энн Кертис смотрела на нас широко открытыми от ужаса глазами, но, сохраняя остатки собственного достоинства, смогла пробормотать сквозь всхлипывания «благодарю Вас». К дверям комнаты наказаний мы прибыли в одну минуту десятого. В тот момент, когда Джимми толчком распахнул дверь, я был не на шутку взволнован, ведь мне предстояло увидеть комнату наказаний. Думаю, что мое состояние было близким к состоянию Кертис, а та просто тряслась мелкой дрожью с ног до головы. Наконец, мы вошли в комнату и, я впервые в своей жизни увидел скамью для порки и сержанта Беатрис Крюгер. И та и другая выглядели довольно зловеще и, я услышал сдерживаемое рыдание Кертис, а также увидел, как новая волна дрожи пронзила ее тело, в то время как она пристальным, наполненным ужасом взглядом смотрела на мускулистую женщину в полицейской униформе, которая поигрывала, находящимся у нее в руке тяжелым ремнем, продольно разрезанным на конце на три полосы, звучно ударяя им по ладони своей свободной руки. Крюгер улыбнулась жуткой улыбкой. «Я вижу, что сучка-Шпиц доставлена вовремя....», начала говорить она, «...Отлично, мальчики! Так, так Кертис, твое свидание с моим ремнем уже совсем близко! Клянусь богом, ты будешь помнить о нем всю свою оставшуюся жизнь! Подойди и встань с торца скамьи!» Содрогающаяся от рыданий Кертис, подошла и застыла возле одного из концов скамьи, как ей и приказала Крюгер. Я снял с нее наручники. Скамья для порки напоминала гимнастического коня. У нее были регулируемые по высоте ножки с тем, чтобы обеспечить удобное расположение на ней наказываемой любого роста. Отличие состояло в том, что один из концов скамьи, обтянутой кожей, тот самый, у которого теперь стояла несчастная заключенная, готовая перегнутся через него, был приподнят. От него скамья плавно понижалась к другому так, что распростертые руки и верхняя часть согнутого пополам тела расположились на ней, при этом руки могли быть прочно привязаны к низкому концу кожаными ремнями. Ягодицы женщины при этом возвышались наверху всей конструкции, кожа на них была туго натянута, а сами половинки разведены в стороны, ноги слегка разведены и привязаны за щиколотки к ножкам скамьи. Это устройство было разработано явно не для того, чтобы щадить женскую стыдливость! Я сделал шаг назад и встал рядом со своим коллегой, а Крюгер не спеша, направилась к заключенной, оглядывая ее сверху вниз, продолжая при этом похлопывать орудием наказания по ладони собственной руки.
«Отлично, Кертис...» порычала она, «...скидывай свое тряпье!» Джимми усмехнулся, в то время как мы услышали задыхающийся испуганный шепот. «Л...пожалуйста, мэм...Как...как насчет мужчин? Несомненно, они не должны...» Крюгер прервала ее зловещим смехом. «О, да Кертис. Они знают что делают. Они должны оставаться здесь во время всей процедуры. Надеюсь, ты постараешься, и, они увидят достойное шоу!? В конце концов, ты опасная преступница и где гарантия того, что ты не набросишься на меня, останься мы наедине? Давай, покажи нам свою фигурку, мне кажется, она не плоха, и скоро мы получим этому подтверждение, не сойти мне с этого места! Энн Кертис с лицом без единой кровинки, стояла несколько секунд в замешательстве, затем со вздохом отчаяния расстегнула несколько пуговиц на куртке, сняла ее через голову и уронила на пол. Ее кожа была белоснежной, в отличие от смуглой кожи большинства австралиек. Я впился в нее глазами, и, мое возбуждение нарастало вместе с известным предметом, увеличивавшимся в моих брюках. Она стояла вполоборота ко мне напряженная, бледная и дрожащая в одних тюремных брюках. Я чуть не присвистнул от удивления - у нее была пара грудей, самых красивых из тех, что мне пришлось видеть в своей жизни. Она была ни жива, ни мертва, изо рта вырывались звуки, сопровождающие частое дыхание, при этом ее груди красиво вздымались при каждом вздохе, краска стыда и страха приливала к ним, соски были напряжены. «Очень мило, Кертис...» усмехнулась Сержант, « ...возможно, я проведу с тобой еще часок наедине, после того как мы закончим здесь!» И она покатилась со смеху, очевидно, осведомленная о том, что заключенная попала сюда после конфликта с лесбиянкой. Кертис заревела навзрыд, ее плечи сотрясались, самый худший ее кошмар сбывался. По ходу представления мне уже было довольно трудно сделать так, чтобы мой пенис не разорвал брюки. «Хорошо, Кертис. Продолжим! Ты ведь знаешь, что дальше? Скидывай брюки!» Я знал, что эта команда последует, но все же задохнулся от неожиданности и попытался скрыть уже заметную всем выпуклость на своих брюках. Кертис затрясло еще больше, она положила руки на резинку брюк и замерла, не в силах сделать это перед нами. Крюгер задохнулась показным возмущением. «Наша маленькая сучка-Шпиц большая скромница, кто бы мог подумать! В чем дело, Кертис? Ты боишься показать свой аккуратный голый зад мальчикам? Или ты стесняешься того, что они увидят твою дырочку, когда ты нагнешься над скамейкой? Какие пустяки! Ты же была замужем? Родила ребенка? По крайней мере, один мужик уже видел эту красоту! А я думаю, что и большее количество, не сойти мне с этого места! Неужели ты думаешь, что эти парни девственники, хотя они и молоды? Думаю, они повидали уже много сочных кисок, так что ты вряд ли откроешь для них что-то новое! Скидывай свои чертовы брюки, пока я не добавила пяток ударов к твоему приговору за неподчинение!» Энн Кертис затрясла головой, ее лицо стало темно-красным от гнева и стыда, она как будто хотела что-то ответить, но в этот момент ее взгляд столкнулся с вызывающим выжидательным взглядом Крюгер. Внезапно, тонкие плечи Кертис безвольно опустились вниз, рыдания сотрясли все ее тело, она медленно повернулась лицом к скамье, трясущимися руками спустила брюки вместе с трусиками до щиколоток и переступила через них. Она стояла теперь обнаженная и плачущая, ее пышная белоснежная попка теперь была выставлена полностью на всеобщее обозрение, а у меня начались проблемы с дыханием. Открывшийся вид породил во мне такие чувства, что мой пенис до предела натянул мои брюки. «Наконец, мы видим тебя во всей красе, Кертис...» ухмыльнулась Крюгер, «...и это также очень мило! О, кей, мальчики, привязывайте ее!» Мое дыхание почти совсем перехватило, когда мы с Джимми двинулись на заранее обусловленные позиции: он позади плачущей заключенной, я - у другого конца скамьи. Энн Кертис колотило мелкой дрожью, когда Джимми подтолкнул ее вплотную к скамье и отрегулировал высоту ножек таким образом, что верхний конец скамьи оказался на высоте бедер несчастной. Затем он приказал ей развести ноги на ширину плеч и, прежде чем заставить ее перегнуться через высокий конец скамьи, вытянув руки вперед, прикрепил ее лодыжки ремнями к ножкам скамьи. Покрасневшая Энн, перегнулась через высокий конец скамьи, как было приказано, и легла на нее. Я, поддерживая ее сверху, немного протянул ее вдоль скамьи так, что ее живот и груди оказались на кожаном покрытии, а вытянутые руки на нижнем конце, где я прикрепил их ремнями за запястья. Задание было выполнено и, мы с коллегой отступили на прежнюю позицию позади обездвиженной заключенной, а Крюгер, жутко улыбнувшись, похлопывая ремнем по ладони, двинулась к скамье и встала сбоку от нее, напротив беззащитной женской попки. С места, где стоял я вид открывался просто ошеломляющий. Я просто не представляю, в какой еще более унизительной позе можно было бы выставить обнаженную женщину. Когда это дошло до моего мозга, мой пенис стал просто каменным. Энн Кертис была согнута так, что верхняя часть ее тела располагалась под углом 75-80 градусов к полу, ее ступни были раздвинуты на ширину около фута, ее обнаженная попка вздернута вверх и как бы вывернута в стороны, точеные белые половинки ягодиц разведены так, что видны темная точка ануса и, отделенный лишь тонкой перемычкой, розовый половой орган с узенькой щелочкой, а также темные волосы на лобке, между разведенных бедер. В ожидании страшного, тело ее слегка извивалось, и щелочка между ног приоткрывалась и закрывалась снова. Ремень в руках Крюгер был достаточно тяжелым и, я подумал о том, что техника обращения с ним должна была быть идеальной. О ее умении доставлять максимальную боль этим предметом ходили легенды. Чтобы убедиться в этом не пришлось долго ждать, так как Крюгер, уже удовлетворенная унижением Кертис, во время предшествующей беседы ограничилась тем, что просто процедила сквозь зубы: «Приготовься, девочка» и я услышал отчаянное всхлипывание и увидел, как ягодицы жертвы непроизвольно сжались. Беатрис Крюгер, слегка расставив ноги, держа ремень в правой руке, со знанием дела, пропустила его свободный конец через слегка сжатую левую ладонь. Внезапно, с синхронностью движений присущей профессиональному игроку в гольф, слегка развернув тело вокруг бедра, одновременно выпустила конец ремня и отвела его правой рукой за спину, как клюшку для гольфа, и, тотчас после того как рука с ремнем достигла критической точки, все ее тело развернулось обратно с необычайной грацией и силой, послав руку с ремнем вниз, со страшной скоростью, к намеченной цели. Ремень встретился с обнаженными ягодицами с жутким глухим звуком. Я с удивлением увидел, как ягодицы из холмиков превратились во впадины и оставались таковыми еще некоторое время, после того как ремень покинул их. На попке после первого удара осталась невероятно яркая, темно-красная полоса, прорезавшая ягодицы поперек, на всем протяжении. Все что мы услышали от Энн в первые мгновения это звук втягиваемого в себя воздуха, как у задыхающегося астматика, который затем медленно перерос в крик человека еще не понимающего насколько ему больно, и, наконец, в громкий непрерывный вопль мучения, сигнал о котором, достиг центральной нервной системы. Ни секунды не медля, Крюгер вновь взмахнула ремнем и, второй мощнейший удар достиг цели, едва ли миллиметром ниже первого, так что между следами не осталось ни полоски белой кожи, и второй нечеловеческий крик пытаемой жертвы разорвал воздух. После шести ударов симпатичный задик Кертис представлял сплошь алую плоть, а крик ее был непрерывным. Еще через три удара Кертис начала тщетно дергаться в своих путах, пытаясь сместить из под ударов попку, напрочь ограниченную в движениях, но она могла лишь слегка сжимать и разжимать ягодицы. После следующих шести ударов, вслушиваясь в ужасные крики жертвы, я начал размышлять над тем, может ли кто-нибудь вообще, тем более, молодая женщина, вынести тридцать ударов этим варварским инструментом, наносимые подобным образом. Попка Энн представляла собой, к этому времени, смесь алого с синим. Кровь, прилила к иссеченной вздувшейся коже, и эта ужасная краснота распространялась вниз, на ее половые губы, которые также уже были распухшими и красными. В этот момент, к нашему удивлению, Крюгер остановила наказание. «Мы сделаем десятиминутный перерыв, Кертис...» начала она мягко, в то время как непрерывный вопль измученной женщины начал стихать, «...я собираюсь сделать то, что любят делать твои под руги-лесбиянки. Я собираюсь массировать твой зад. Не думай, однако, что я буду делать это к твоему удовольствию...» она ухмыльнулась и начала грубо тереть страшно избитые ягодицы, слыша как у Энн из горла вырывается новый крик боли, «...я просто должна быть уверена что каждый, из оставшихся 15 ударов ты почувствуешь также хорошо, как и первый! И, клянусь Богом, так и произойдет, Кертис! Я уверена, что ты никогда не захочешь вернуться сюда за новой дозой, не так ли, девочка?» и бедная женщина только отчаянно затрясла головой не в силах произнести хотя бы слово в ответ. После пятиминутного массажа, когда крики Кертис превратились во всхлипывания, Крюгер склонилась над ней и удовлетворенно улыбнулась. «Знаешь, Кертис, что бы я сделала, сегодня утром, если бы имела возможность? Я бы по дороге сюда захватила бы из школы твоего сынулю и привела бы его сюда. Думаю, что его вряд ли когда-либо посетили какие-либо криминальные идеи, после того, как он увидел бы свою мать, отсвечивающую голым задом на скамье, получающую по первое число и заходящуюся криком. Думаю, это просто лишило бы подобные идеи права на существование в его голове, не так ли, Кертис?» Бедная женщина не ответила, а только еще больше склонила голову и заплакала от сжигающего стыда. Наконец, «массаж» был закончен и, вновь прозвучал приказ: '•«Приготовься!», который на этот раз, Кертис, очень хорошо представляющая что ее ожидает, встретила не всхлипываниями, а отчаянным криком: «Пожалуйста! Не надо больше! Имейте милосердие!» В ответ, тело Крюгер вновь свернулось, словно мощная пружина, и, как только «пружина» сработала, страшный удар вновь достиг истерзанной попки несчастной, а ее вопль вновь разорвал воздух. Наказание продолжилось в строго установленном порядке, без всякой скидки на реакцию жертвы. Тяжелый ремень опять загулял по всей поверхности ее измученной попки. Последний, ужасный удар пришелся по границе между ягодицами и бедрами. Крик, последовавший за ним, был таким, что на мгновение показалось: он способен снести крышу здания. «Работа» была завершена и, Крюгер, не теряя ни секунды времени, положила на место ремень, пожала нам руки, и, бросив лишь беглый взгляд, на еще продолжающую корчиться на скамье жертву, оставила комнату, для того чтобы доложить Управляющей о выполнении задания. Мы воспользовались на ходу брошенным ею советом, и не освобождали заключенную еще около пяти минут, пока она полностью не успокоилась. Наконец, мы развязали ее. Она с трудом встала. О том, чтобы она самостоятельно могла одеться, не было и речи. Так что мы отнесли в ее в общую спальню заключенных обнаженной, как и большинство ее предшественниц, и положили лицом вниз на койку. Ее товарки по несчастью собрались вокруг и шумно обсуждали ужасное состояние ее попки. У неприятности, постигшей Энн, оказалась и хорошая сторона. Большинство заключенных изменили с этого дня свое отношение к ней в лучшую сторону, сочувствуя ей по поводу перенесенных страданий. Меня «потряхивало» от постыдного сексуального возбуждения еще долго после того, как мы с Джимми препропроводили несчастную на ее место и вновь приступили к выполнению обычных обязанностей. Проходя мимо центрального пропускного пункта мы столкнулись с Крюгер, намеревающейся покинуть тюрьму. Она вся расцвела от понимающей улыбки и доверительно взяла меня за руку. «Твой Паренек все еще не успокоился, он все еще помнит, как разогревали аппетитный задик Кертис. Это ясно как день! Не тушуйся, в этом нет ничего ненормального...» я покраснел, а Джимми расцвел в улыбке, «...она достойный образчик! Она обслужит тебя по первому классу...Только подожди несколько часов...» тут она заржала и уперлась мне в плечо потным лицом, «...сдается мне, что у нее самая сладенькая и сочная дырочка из тех, которые мне довелось видеть! И я знаю что говорю - я порю здесь этих сучек уже 12 лет! Для 95 процентов из них характерно одно правило: разгоряченный зад с утра означает истекающую от желания киску вечером! Дай ей восемь часов и действуй! Иначе ею воспользуются эти лесбиянки. Держу пари, что она даже не будет сопротивляться!» С этими словами Крюгер начала удаляться от меня со слащавой улыбочкой на лице, оставив меня в полном смущении. Джимми едва сдерживал смех, уставившись на носки своих ног. Права она была или нет, я так и не узнал, не решившись воспользоваться ее советами. Но это утро я запомнил навсегда. В это утро я испытал самое сильное сексуальное возбуждение в своей жизни...
Английский приют.
За нарушение школьной дисциплины и особенную леность дети обоего пола подлежали наказанию розгами. Но наказание розгами производилось не иначе как одной из воспитательниц, собственноручно. В экстренных случаях, правда, директор или директриса приюта могли собственноручно наказать провинившегося ребенка, но курьезно, что это не избавляло его все-таки от наказания розгами одной изпопечительниц приюта за ту же самую вину.
Воскресенье было излюбленным днем, в который дамы-патронессы являлись в свои приюты, производили разбор поведения покровительствуемых ими детей и затем на особом общем заседании назначали каждому из провинившихся число ударов розгами, которое мальчик или девочка должны были получить. Так как среди виноватых и подлежащих наказанию розгами были мальчики и девочки в возрасте от десяти до тринадцати лет, то, по уставу, мальчиков могли наказывать только замужние дамы-патронессы или вдовы. Девицы же патронессы могли наказывать розгами только провинившихся девочек. Миссис Бредон, подавшая петицию в парламент о запрещении телесных наказаний в приютах, в одном из которых она сама получила воспитание, а впоследствии вышла замуж за очень богатого и знатного человека, подробно описывает церемониал подобных экзекуций так: "Дамы и девицы-патронессы приезжали обыкновенно около трех часов дня. Директор или директриса приюта встречали их,окруженные воспитателями и воспитательницами. Мы, воспитанницы и воспитанники, дрожим от страха, так как от нас ничего не скрывают; мы все видели, как в обе классные комнаты, одну, назначенную для наказания мальчиков, а другую - для наказания девочек, пронесли скамейки и целый ворох розог, уже связанных в пучки из длинных, толстых, распаренных в воде березовых прутьев, накануне срезанных с деревьев... Если бы члены парламента, пишет Бредон, - видели эти розги, то, конечно, не подумали бы, что они назначены для наказания за невинные проступки мальчиков и девочек не старше тринадцати лет. Такими розгами впору сечь солдат, а не детей!
Прошли при нас также четыре няньки и четыре сторожа, которые будут держать наказываемого или наказываемую. Все провинившиеся за последнюю неделю стоят с грустными лицами, если не ревут, так как по опыту или по слухам знают, что их ожидает очень строгое наказание.
Патронессы немедленно по приезде собираются на заседание. На нем сперва директор, а потом директриса докладывают о проступках, и совет решает, какому наказанию подвергнуть виновного или виновную. Если назначено наказание розгами, то против фамилии проставляется число розог, которое совет нашел нужным дать. Так как у каждого воспитанника или воспитанницы есть штрафная книжка, в которую записывается вина и наложенное наказание, то совет, назначая число ударов, рассматривает еще и книжку. Если проступок повторится, то назначается большее число ударов, и виновного иливиновную отдают для наказания даме или девице из патронесс, которые известны как наказывающие особенно сильно.
В приюте, где была Бредон, обычно давали девочкам не менее двадцати розог и не более двухсот; причем, если девочке следовало дать больше ста розог, то после ста ударов ей давали отдохнуть минут десять и затем добавляли остальное число ударов.
В каждую комнату ставили две скамейки, так что одновременно можно было наказывать двух человек. Мальчикам число ударов розгами назначалось не менее тридцати и не свыше четырехсот. Причем сразу им не давалось более двухсот, а делался антракт в десять минут, после которого всыпалась остальная порция.
Насколько были жестоки наказания, видно из того, что редкий раз обходилось без того, чтобы одного или двух из наказанных не снесли на простыне прямо из экзекуционной комнаты в приютский лазарет, хотя наказание производилось аристократическими женскими ручками.
Нередко за строптивость во время наказания розгами или какую-нибудь дерзость, сказанную от боли, патронесса давала максимум ударов уже без всякого совета или усиливала жестокость наказания, приказывая виновного или виновную держать во время сечения на весу или наказывая розгами, вымоченными в соли.
Я подвергалась очень часто наказаниям. Почему-то меня постоянно секла одна уже немолодая леди Салюсбери. Раз, возмущенная тем, что меня за грубость с нянькой решено было наказать восьмьюдесятью розгами, я ни за что не хотела просить прощение у присутствовавшей при моем наказании няньки и поцеловать у нее руку, как требовала наказывавшая меня розгами барышня. Мое упорство привело ее в бешенство, и она прибавила мне пятьдесят розог. Но когда я и после этого все-таки не хотела исполнить приказания леди, та назначила мне еще пятьдесят розог, причем велела державшим нянькам повернуть животом вверх и стала сечь меня розгами в таком положении. Тут я света не взвидела и с первых же ударов закричала, что согласна все исполнить. Но леди все-таки дала мне двадцать розог в таком положении, а остальные тридцать - приказав повернуть меня опять животом вниз.
Когда совет назначал всем провинившимся за неделю наказания, то их распределяли для экзекуции между патронессами. Затем патронессы устанавливали между собой очередь, так как за раз можно было наказывать не более двух мальчиков и двух девочек.
После этого всех подлежащих наказанию розгами собирали вместе - мальчиков и девочек; тем и другим сторожа и няньки связывали руки веревкой. Потом по два мальчика и по две девочки уводили для порки. По приводе в комнату для наказания, их раздевали и прежде, чем положить на скамейку, связывали веревкой ноги. Потом клали на скамейку, держа за ноги и под мышки, пока патронесса давала назначенное число ударов розгами. Так какодновременно пороли двух, то в комнате был страшный вой и крики, соединенные с разными мольбами и клятвами. За свое пятилетнее пребывание в приюте не помню, чтобы кого-нибудь высекли не до крови.
После наказания обыкновенно весь наказанный был вымазан в крови, и если не попадал в лазарет, то иногда несколько часов не мог ни стоять, ни сидеть. Я помню, что я не раз после наказания часа два могла только лежать на животе, в таком же положении приходилось спать иногда дня два-три. Если бы можно было показать девочку, вернувшуюся после строгого наказания, то у самого закаменелого человека сердце дрогнуло бы.
Шестнадцати лет я поступила в приют, где сама воспитывалась, на должность помощницынадзирательницы; в этом звании я пробыла более года и затем заняла место надзирательницы, на должности которой пробыла около трех лет, когда познакомилась с мистером Бредон и вышла за него замуж.
В женском отделении приюта было не менее восьмидесяти девочек, но иногда число их доходило до ста. Девочки распределялись для обучения на два класса - младший, в котором были девочки от десяти до одиннадцати и самое большее до двенадцати лет, и старший - в котором находились девочки в возрасте от двенадцати до тринадцати лет и, как исключение, четырнадцатилетние. Моложе десяти лет и старше четырнадцати в приют не принимали. Столько же мальчиков и в таком же возрасте было и в мужском отделении нашего приюта, который считался самым богатым в городе. Действительно, патронессы средств не жалели. Одевали, кормили и обучали детей превосходно. Может быть, из-за своей страсти к телесным наказаниям патронессы не жалели кошельков.
Помещение приюта также было роскошное. Если бы не жестокие телесные наказания, то лучшего нельзя было бы пожелать и для детей состоятельных родителей.
В приют принимались только сироты или брошенные дети обоего пола, но лишь вполне здоровые. Им давали очень хорошее первоначальное образование и обучали разным ремеслам, а девочек - рукоделью, домоводству и кулинарному искусству.
Цель этой петиции - обратить внимание членов парламента на жестокость телесного наказания и необходимость если не отмены его, то ограничения прав патронесс наказывать детей столь жестоко. По-моему, следовало бы уменьшить число ударов розгами до пятидесяти для девочек и ста для мальчиков. Теперешний максимум - двести розог для девочек и четыреста для мальчиков – слишком велик.
Ради справедливости я должна сказать, что максимальное число розог, как девочкам, так и мальчикам, давалось в крайне редких случаях, за какой-нибудь выдающийся по своей порочности поступок. Обыкновенно же самое строгое наказание для девочек заключалось в ста ударах розгами и для мальчиков двести розог, изредка давали девочкам полтораста розог и мальчикам триста. Но зато первая порция назначалась слишком часто. Наибольшим числом розог наказывали в среднем не больше двух-трех девочек в год и пяти-шести мальчиков.
Надо было видеть девочку, получившую двести розог, или мальчика, которому дали четыреста розог, чтобы убедиться в жестокости подобного наказания.
Если их не относили в лазарет, то у них, когда они вставали или вернее, когда их снимали со скамейки и ставили на ноги, был ужасный вид. Было видно, что ребенок едва стоит на ногах, но сесть, от боли, тоже не может.
В обязанности помощницы надзирательницы входило наблюдение за качеством и количеством розог, которыми заведовал особый сторож. Розги покупались экономом. Сторож, под наблюдением помощницы, вязал пучки для наказания мальчиков и девочек. Прутья для мальчиков брались толще, чем для наказания девочек. Связанные пучки клались в особые железные чаны, наполненные водой. За полчаса до начала наказания или даже меньше, чтобы они были как можно гибче, их в присутствии помощницы вынимали и вытирали насухо. Концы пучков обертывались тонкой бумагой, чтобы не поцарапать ручек патронесс. Патронессы, особенно главная из них, находили, что польза от наказания розгами зависит от качества розог, что мне с совершенно серьезным видом она объясняла, когда я поступила помощницей надзирательницы. Раз я была оштрафована на три шиллинга (всего около 1 р. 50 к.) за то, что она нашла розги недостаточно хорошо распаренными, негибкими и небрежно связанными в пучки. Сторожа прогнализа это из приюта. Новый сторож был специалист по этой части, и я больше ни разу не получала замечаний, а главная патронесса раза два-три хвалила меня. Дело в том, что, как объяснил мне новый сторож, нужно было смотреть, чтобы прут был не особенно толст, но и не тонок, чтобы он не резал кожу сразу, а причинял бы при ударе сильную боль, что составляло главное достоинство березового прута. Но необходимо было наблюдать за тем, чтобы прутья были срезаны со старых деревьев, с их верхов, где ветви тверже и эластичнее. Совсем молодые ветви годятся для наказания только очень маленьких ребят.Для наших же детей, как для взрослых, нужно, чтобы прут был достаточно твердый и хорошо хлестал кожу.
Надо было видеть, с какой заботливостью он вязал пучки или принимал от подрядчика прутья. Для девочек он выбирал прутья тонкие и длиной в 70 сантиметров, для мальчиков толще и длиной в 1 метр. По его словам, концы пучка из двух-трех прутьев должны быть тщательно выровнены, чтобы при ударе выдающийся против других конец прута не ранил преждевременно кожу, особенно, если такой кончик попадает на места, где кожа особенно нежна. Розги, которые приготовлял прогнанный сторож, вязались из сухих прутьев и плохо подобранных, почему патронесса и заметила, что они кожу царапают, но непричиняют максимума боли.
Накануне воспитатель с директором и директриса с надзирательницей вечером, когда дети ложились спать, собирались в комнате директора на совещание, куда и я, как заведовавшая розгами, приглашалась. Тут составлялся список провинившихся воспитанников и воспитанниц, записывались вины в их штрафные книжки и делались предположения, какое количество ударов может назначить совет патронесс виновномуи виновной. Надо заметить, что, по обычаю, каждым пучком розог давалось не более пятидесяти ударов, а затем пучок заменялся новым. За этим опять же должна была наблюдать я. Когда я была воспитанницей, то мы все это отлично знали и, пока нас раздевали, по числу лежавших на столике около экзекуционной скамейки пучков мы могли сообразить, сколько розог нам назначили. Число это не объявлялось. На том же столике стояли стакан и графин с водой, а также пузырек со спиртом.
Мне давался особый "наряд" приготовить столько-то пучков розог для мальчиков и столько-то для девочек. Кроме того, я обязана была иметь, во избежание штрафа, запасные пучки. Иногда случалось, что совет патронесс был особенно не в духе и назначал число ударов значительно больше того, что ожидали директор и директриса, - тогда приходилось сторожу спешно, пока наказывали детей, готовить пучки розог.
Регламент требовал, чтобы наказываемый мальчик или девочка клались на скамейку и привязывались к ней веревками или держались сторожами и няньками за ноги и за руки, - выбор того или другого способа зависел от усмотрения наказывающей патронессы. Обязательно было всех, подлежащих наказанию розгами, приводить в экзекуционную комнату со связанными руками, а по приводе немедленно связывать ноги.
Впрочем, некоторые патронессы отступали от этого правила и наказывали детей, садясь сами в кресло, кладя виновного на колени и приказывая сторожу или няньке придерживать за ноги. Наконец, некоторые ставили свою жертву на четвереньки, садились на нее верхом и, зажав коленками, секли. Но это уже были отступления.
Я уже выше сказала, что допускалось усиливать строгость наказания за строптивость или дерзости во время самого наказания. Тогда виновного держали на весу и в таком положении секли розгами, что было несравненно мучительнее. Наконец, иногда особенно жестокие патронессы, как было со мной, приказывали повернуть животом вверхи секли в таком положении. Опять же ради справедливости должна сказать, что несмотря на жестокость наказаний, благодаря хорошей пище и уходу за детьми, вреда здоровью они не причиняли, хотя нередко бывало, что наказанная девочка или мальчуган проваляются после наказания несколько дней в лазарете.
Я заметила, что как только приводили двух девочек для наказания, у патронесс, чаще девушек, появлялось особенное возбуждение, глаза горели, пока девочку или мальчика, которых, как мы сказали, могли наказывать только замужние патронессы или вдовы, раздевали и клали или привязывали на скамейке. Особенно это было заметно у дам или девиц, наказывавших в первый раз.Надзирательница и помощница должны были наблюдать каждая у своей скамейки, чтобы прислуга в точности исполняла приказания наказывающей патронессы. Они же обязаны были громко считать удары розог. При наказании мальчиков все это исполняли воспитатель и его помощник. Совет патронесс, конечно, скрывал, что большинству из них доставляло громадное наслаждение сечь детей. Он объяснял суровость и продолжительность телесных наказаний, которым подвергал детей, только тем, что слабое наказание бесполезно, если даже не вредно, и что жестокое наказание розгами редко когда не исправит наказанного. С последним я сама должна согласиться, - по крайней мере длянекоторых натур этот принцип был вполне верен.
"Время терпеливых" (отрывок с описанием порки) Павел Комарницкий.
— Ступай, Ждан, — князь махнул рукой.
Пастух поклонился, пятясь задом, вышел вон, захлопнув дверь. Князь обернулсяк дочери, стоявшей с виноватым видом.
— Сколь раз я должен тебе говорить, Мария? Не стыдно? Невеста, вон сиськи ужторчат! Книжки греческие читаешь, жития святых — для того ли, чтобы набаранах верхом скакать?
— Она не токмо на баранах, батюшка — она и на свиньях скакать готова. С неёстанется, — встрял г старшая сестрица Феодулия, как всегда, оказавшаяся там,где её не спрашивали, притом в самый ненужный момент. Мария не удержалась,украдкой показала ей язык. Феодулия в ответ скорчила скромно-благостнуюмину, в упор не замечая выпада сестры.
Князь Михаил Черниговский наблюдал за младшей дочерью, пряча в бородуусмешку. Стрекоза, истинно стрекоза. А ведь пройдёт ещё пара-тройка годков, ивсё... Вместо стрекозы-попрыгуньи будет девушка, наученная делать скромноелицо, опуская глаза перед женихами, и плавно, степенно плыть лебедью... Эх,летит времечко, несётся вскачь...
— Выдь-ка! — велел он старшей дочери. Феодулия послушно встала, опустив очидолу, и направилась к выходу, неслышно ступая — только юбка чутьпрошелестела. Отец проводил её взглядом. Надо же, а ведь всего-то на годстарше... — Постой!
Феодулия остановилась в дверях.
— Матери не говори, слышь! Зря только переживать будет.
— Слушаю, батюшка, — чуть присела в поклоне Феодулия, и вышла.
Мария все ещё стояла, потупившись с чрезвычайно виноватым видом, ноприглядевшись, отец заметил, что девочка ковыряет носком сапожка сучок вполу. Вылез сучок малость, и княжна пыталась вдавить его обратно. Он сноваподавил улыбку. Смех смехом, но с бараньими скачками придётся кончать.
— Подойди, Мариша, сядь, — отец похлопал по лавке подле себя ладонью.Девочка послушно подошла, присела на краешек.
— Доча, это не шутки. А если б ты руки-ноги себе переломала?
Мария тяжко вздохнула, потупилась ещё больше, но при этом искоса метнула наотца короткий взгляд. Сильно ли сердится? В прошлые разы всё ограничивалосьустным взысканием.. Может, и сейчас пронесёт?
— Что скажешь?
— Прости, батюшка
— Это было уже. Сколь раз, напомни? Не помнишь? Четыре раза. Чего-нибудьновое скажи.
— Я больше не буду.
— И это было. Ты пошто слова своего не держишь?Девочка подняла на него абсолютно честные глаза.
— Я правда не хотела, тато. Оно само как-то вышло.
Князь Михаил тяжко вздохнул. Нет, в этот раз придётся-таки наказать девчонку.
Для её же блага. Кому нужна хромоногая калека?
— Вот что, Мария. Ты не какая-нибудь голь перехожая, сирая и убогая, у которойслова что ветер в поле. Ты княжья дочь, и должна отвечать за свои слова ипоступки. Неси-ка вицы.
Мария вздрогнула, посмотрела на отца. Может, всё-таки шутит? Но князьсмотрел на неё твёрдо — без злости, даже чуть печально. Не шутит... Да, похоже,на сей раз устным внушением отделаться не удастся...
— Неси, неси, — подбодрил девочку отец. — Да дверь запри на засов, а то не ровенчас, Феодулия вернётся.
Вообще-то князь Михаил был человек не злой, и даже княжескую дворню поролине так часто — при том, что на Руси в те времена телесные наказания не толькодетей, но и взрослых были явлением массовым и обыденным. Провинившихсяхолопов обычно пороли на конюшне, кого розгами, кого палками, а кого и кнутом!Но для княжьей дочери это было, разумеется, неприемлемо.
— Ложись на лавку, — велел он девочке, пробуя принесённые ивовые прутья,отмоченные в ведре с водой. Прутья со свистом рассекали воздух. — Да сапога-тосыми.
Мария послушно разулась, легла на лавку ничком, высоко, до подмышек, задравподол платья. Князь взял в пучок три наиболее гибкие розги, взглянул натоненькие девчоночьи нога и тощенький зад, вздохнув, отложил одну.Розги со свистом впились в кожу, оставив красные полосы. Раз, два, три... Мариямолча вцепилась зубами в ткань. Пять, шесть, семь... Десять.
— Ну хватит тебе для ума, пожалуй, — отец отбросил прутья — Хватит, Мариша?Не будешь больше?
Девочка повернула к отцу зарёванное лицо.
— Не буду, тато. Правда, не буду. А если оно опять само получится?
— Тогда добавлю, — без улыбки пообещал отец. — И запру в горнице. Будешьсидеть вместе с Феодулией над святцами. Все дни вместе, с утра до ночи, поняла?
— Ой, тато, не надо! Лучше ещё розог!Тут князь не выдержал и захохотал.
— Вставай уже, стрекоза!
Глядя, как дочь оправляет платье, Михаил спросил.
— Ты чего не визжала-то, Мариша? Когда орёшь, оно легче. По своему детствузнаю.
Мария чуть посопела.
— Не хочу, чтобы все знали, что ты меня сечёшь, тато.Князь поперхнулся, закашлялся.
— Ну-ну... Экая ты у меня терпеливая, гляди...
Жюстина. де Сад. (отрывок с описанием порки)
— Сейчас я покажу тебе, что значит страдать, шлюха!
Большего говорить ему не требовалось: слишком красноречив был его взгляд.
— Сейчас тебя будут пороть, — сказал он. — Да, да, пороть самым безжалостным способом, я не пощажу даже эту алебастровую грудь, даже эти розовые ягодки, которыевыкручиваю с таким удовольствием.
Наша несчастная пленница не осмеливалась произнести ни слова, боясь еще больше рассердить своего палача, только на лбу у нее выступил пот, а глаза, помимо ее воли, наполнились слезами. Он велел ей встать на колени на стул, взяться руками за спинку и не отпускать их под угрозой самых жестоких пыток. Удостоверившись, что ее поза соответствует его намерениям, он велел дежурным девушкам принести розги, из которыхвыбрал связку самых тонких, самых гибких и начал с двадцати ударов по плечам и нижней части спины; затем, оставив Жюстину в покое, он расположил Арманду и Люсинду в двух шагах от нее — одну слева, другую справа, обеих в той же позе — и объявил, что намерен пороть всех троих и что первая, кто отпустит спинку стула, или издаст стон, или прольет хоть одну слезинку, подвергнется таким мучениям, которые страшно даже представить.Арманда и Люсинда получили то же количество ударов по спине, которыми злодей наградил Жюстину, после чего он расцеловал нашу героиню в губы и во все истерзанные места и, подняв розги, произнес:
— Приготовься, плутовка, сейчас я отделаю тебя как самуюпоследнюю скотину.
После этих слов Жюстина получила сто ударов подряд, нанесенных самой безжалостной рукой и пришедшихся на самые уязвимые места задней части тела, включая закруглениябедер; затем монах набросился на двух других и поступил с ними точно также. Несчастные мученицы не проронили ни слова, только на их лицах было написано все, что испытывала их душа, да еще сквозь сжатые зубы выходили сдавленные стоны. Возможно, страсти монаха уже полыхали, но никаких внешних признаков еще не было: он то и дело возбуждал себя руками, но главный орган все не поднимался.
— Дьявольщина какая-то, — проворчал он, — очевидно, я слишком много кончал ночью, когда мы истязали эту потаскуху; я творил с ней неслыханные вещи, и они меня истощили, поэтому член встанет не скоро.
И приблизившись к Жюстине, которая составляла центр сладострастной картины, он осмотрел божественные ягодицы, белизна которых заставила бы поникнуть лилию; они были еще не тронуты и ожидали свой черед. Он потрепал их и не удержался от того, чтобы раздвинуть упругие полушария, обнюхать и расцеловать их.
— Итак, — торжественно произнес он, — приготовься страдать.
В тот же миг страшный град обрушился на обе ягодицы и растерзал их до самых бедер. Чрезвычайно взволнованный подергиванием и трепетом нежного тела, скрипением зубовдевушки и конвульсиями, вызванными адской болью, Клемент восторженно наблюдал их и в конце концов запечатлел на губах страдалицы все свои чувства.
— Мне нравится эта стервочка! — воскликнул он. — Никогда еще я никого не порол с таким удовольствием!
Он перешел к Люсинде и обработал ее восхитительные ягодицы таким же образом, от Люсинды перешел к Арманде и выпорол ее с прежним остервенением. Осталась потаенная часть тела от основания бедер до ануса, поросшего мягким пушком, и распутник за несколько минут превратил это место у всех троих в нечто ужасное.
ЗНАМЕНИТОЕ ДЕЛО МОНАХА ЖИРАРА И МИСС КАДИР. (И.Р.)
Этот случай, один из самых знаменитых в летописях сечения, в то же время дает яркий пример изумительно распущенной нравственности и лукавства, бывших тогда отличительной чертой ордена иезуитов. Подробности этого обстоятельства постоянно печатались на многих европейских языках, но все тонкости поучений и других духовных воздействий, происходивших между отцом Жираром и его ученицей, оказались слишком обширными для их опубликования; поэтому мы позволяем себе предложить нашим читателям только один или два главных факта из этой знаменательной истории.
Биография девицы Кадар в ранних ее летах не представляет ничего особенного иможет быть описана в немногих словах. Екатерина Кадир, дочь Жозефа Кадир иЕлизаветы Поме, родилась в Тулоне 12 ноября 1702 года. Отец ее умер, когда онабыла еще ребенком, оставив, кроме нее, трех сыновей. Вдова осталась в благоприятных условиях и воспитала своих детей в страхе Божием. Старший сын женился, второй вступил в орден доминиканцев, а третий сделался священником.О воспитании дочери особенно заботились, и когда она выросла, то вполне вознаградила мать за все эти труды. Екатерина прославилась среди подруг своим добрым характером, чистотой и невинностью души и своей красотой. Ей делали много предложений, но она всем отказывала, так как ее мысли были слишком заняты небесным. Ей было 25 лет,когда в апреле 1728 года иезуитский патер Жан Батист Жирар получил назначение в Тулон. Сперва он поселился в Аахене, откуда и разнеслась слава о его красноречивой проповеди и строго нравственной жизни.Жирар сразу сделался популярным в Тулоне, и целые толпы приходили слушать его проповеди и исповедовать ему свои грехи. Дамы всех возрастов единодушно избрали его своим духовником и советчиком, и это доверие было в высшей степени приятно святому отцу; молодые же девицы Тулона образовали между собой род ордена для упражнений в благочестии, начальником которого был Жирар, придерживавшийся по отношению к своим ученицам системы Молини, и при том с такой хитростью и наглостью, что это возбуждало доверие к его приемам. Он приступил к делу с большой осторожностью и долгое время ограничивался только двусмысленными и мистическими разговорами, но постепенно и незаметно, хотя уверенно, доводил своих прелестных исповедниц до обычного покаяния, которое он привык налагать в виде умерщвления плоти по издавна установленной форме. Перед его убедительным красноречием не могли устоять никакие сомнения в пристойности и полезности такой дисциплины.Множество молодых девиц вполне усвоили себе идею Жирара относительно умерщвления плоти; но главным лицом в этой секте явилась девица Гюйоль, умная и ловкая от природы, с самого начала показавшая, что может как нельзя лучше служить намерениям святого отца. Отец Жирар нашел себе в ней единомышленника; очень скоро между ними установилось полное доверие, и она усердно помогала ему заманивать в западню самых неопытных и молодых женщин. Жирар собственноручно давал розги отдельно каждой из своих учениц, устраивая род "вечеринки бичевания", на которой многие из них присутствовали. Вначале наказания производились самым скромным и приличным образом, но мало-помалу вожделения отца Жирара заставили его налагать и наибольшееочищение за более легкомысленные поступки, а его прекрасные грешницы былиим до того ослеплены, что процесс исправления только увеличивал ихблагоговение перед пастырем и любовь к нему.
Девица Кадир находилась в числе его воспитанниц, и так - как она была красива ипомышляла только о небесном, то очень скоро привлекла внимание святого отца.Он был совершенно очарован ее душевными и телесными качествами и решил,если возможно, обратить ее в свою веру. Сообщив свое намерение Пойоль иприведя ей все доводы, он получил от нее обещание помочь ему в этом деле. Планего действий состоял в том, чтобы проявить необыкновенное участие к своейпослушнице. Расспросив самым заботливым образом о ее родителях, о ее здоровьеи состоянии ее духа, Жирар стал распространяться об удивительных свойствах еехарактера и о том, что Бог предназначил ее быть орудием Его великих замыслов,а чтобы исполнить это высокое назначение, она должна совершенно передать себяв руки своего духовного отца.
Эта система "вежливого обольщения", как она была после названа, велась втечение целого года, пока однажды отец Жирар не упрекнул свою воспитанницуза то, что она не послала за ним, когда была больна. Нежный поцелуй святого отца
закончил этот милый выговор, и во время последовавшей за этим исповеди онрасспросил ее обо всех ее желаниях, наклонностях и мыслях. Он посоветовал ейпосещать различные церкви в городе, каждый день причащаться, причемпредупредил ее, что скоро у нее начнутся видения, о которых она должна емуподробно рассказывать. Это имело желанные последствия: Екатерина впала вистерическое и мистическое состояние, и образ отца Жирара не выходил у нее изума. Она открылась в этой страсти к нему, горько плача над своей слабостью.Отец Жирар утешат ее такими словами: "Молитва есть только средство воспитатьсебя в Боге. Раз эта цель достигнута и человек соединился с Ним, он больше ненуждается в молитве. Любовь, привлекающая вас ко мне, не должна вас печалить.Бог желает, чтобы эта любовь соединила нас с вами. Я ношу вас в своем сердце идуше. Отныне вы будете моей душой - да, душой моей души. Следовательно, эталюбовь отдаст нас друг другу в святом сердце Иисуса".
С этого времени все письма Жирара к Кадир оканчивались словами: "Я соединен свами в святом сердце Иисуса". Наконец, девица Кадир приняла формулупослушания, предложенную святым отцом: "Я отрекаюсь от себя, я предаласьвам, я готова говорить, делать и терпеть все, что вы от меня потребуете".Отец Жирар не только помогал своим чадам в их духовных потребностях, нозаботился также и о телесных желаниях их. Он держал хорошую прислугу, имелвсегда отличный стол, кроме того, выдумывал развлечения и другие затеи дляудовольствия своих питомиц. Он и его верная сообщница Гюйоль забавлялись темэффектом, какой производили их действия над девицей Кадир, которая вкороткое время совершенно истомилась душой. Ее смущали странные сны, гдеглавным героем являлся отец Жирар, она по временам казалась одержимой злымдухом и проклинала религию Христа и святых. К концу 1730 года эти приступыеще более усилились. Ее братья были свидетелями их, и, когда они молились о ееисцелении, она все время проклинала их. Казалось, эти сны служили ейвнушением, устанавливая между нею и отцом Жираром особое духовноеединение.
Друзья Кадир, опасаясь за ее здоровье, посоветовались с Жираром, и тутосуществилось его давнишнее желание: приглашенный в дом Кадир, он часто могоставаться наедине с девушкой, чтобы устранить всякое могущее возникнутьподозрение, его сопровождал туда и оттуда младший брат ее, который в то времябыл учеником Коллегии Иезуитов. При этих свиданиях отец Жирар пользовалсяприемами дисциплины Корнелия, проделывая это над обнаженной пациенткой,как только с ней начинались ее припадки.
Девушка пожаловалась Гюйоль и другим сестрам на вольности отца Жирара, ноони только засмеялись и рассказали, что и с ними он вел себя так же. Он оченьчасто преподавал дисциплину своей ученице Кадир имела одно из своихзамечательных видений в пост 1729 года, за ним последовала серьезная болезнь,уложившая ее в постель. Жирар участил свои визиты и с особенным вниманиемразглядывал кровавые пятна, появившиеся после припадков на ее левом боку, наруках и ногах. Один биограф замечает, что ему никогда не надоедалоразглядывать эти пятна, в особенности на левом боку. Видения ее продолжались,и все муки ее считались посланными ей самим небом.
Однажды Жирар предсказал своей питомице, что ей представится еще новоезамечательное видение и она будет поднята на воздух. Он один был свидетелемэтого действия духов. К назначенному времени Кадир вдруг сделаласьнепокорной и, несмотря на просьбы и приказания Жирара, отказалась перестатьдержаться за стул, на котором она сидела, и позволить поднять себя на воздух.Священник пригрозил ей ужасными последствиями, которые повлечет за собойтакое сопротивление духовной власти, и наконец в гневе ушел из комнаты. Тогдабыла послана Гюйоль сделать выговор грешнице, и после ее угроз та пришла вкроткое настроение, попросила прощения и обещала в будущем полнуюпокорность.
Этот своевольный поступок мог быть заглажен только глубоким раскаянием. Наследующее утро отец Жирар вошел к ней в комнату и, начиная свое поучение,сказал: "Правосудие Божие требует за то, что вы не позволили облечься в егодары, чтобы вы разделись и получили очищение; без сомнения, вы заслуживаете,чтобы весь свет был свидетелем этого, но милосердный Господь разрешил видетьэто только мне и этой стене, которая не может говорить. Как бы то ни было, дайтемне клятву в вашей верности, что вы не выдадите тайны, потому что открытие еегрозит гибелью нам обоим". Девица Кадир, как упоминается у несколькихписателей, подчинилась дисциплине, как он этого желал, а что последовало
дальше - читатель может дополнить собственным воображением. Все это время уматери Кадир не явилось ни малейшего недоверия к святости отца Жирара, и онадаже рассердилась на своего сына, когда он намекнул ей, что здесь происходитчто-то странное. Невозможно описать подробно всего, что произошло междуотцом Жираром и Кадир; продолжительный осмотр ее ран, постоянные егопоцелуи и повторение дисциплины иногда без всякой провинности с ее стороны -все это представляло только часть системы Жирара, а были еще другие поступки, гораздо более грубые и возмутительные.
Чтобы избежать последствий этого духовного единения, Жирар под разнымипредлогами заставлял девушку пить напиток его собственного изготовления, инесмотря на то, что она была очень слаба, отсоветовал ей дать осмотреть себядоктору. Он решил, что необходима перемена условий, и для безопасности иудобства с необыкновенной ловкостью устроил так, что девица Кадир поступила вмонастырь в Оллиуле, где ее приняла сама настоятельница, причем ееродственники дали свое полное согласие на то, чтобы Кадир сделалась монахиней.Благодаря этим обстоятельствам, она была благосклонно принята в монастыре, идве недели после этого отец Жирар еще не посещал ее. По истечении этоговремени он имел свидание с настоятельницей, у которой попросил разрешениявидеться и переписываться со своей ученицей. Большая часть его писем былауничтожена, но те, которые сохранились, раскрывают целую систему самогоутонченного молинизма, к которому прибегал этот иезуит для обольщениянесчастной девушки.
В то же время он писал письма совершенно другого рода, которые попадали вруки настоятельнице и, как это и имелось в виду, убеждали ее в чистотенамерений почтенного отца. Однако один его поступок возбудил подозрения. Онимел смелость в присутствии других монахинь осведомиться о физическомсостоянии девицы Кадир, спросив ее, много ли она потеряла крови недавно.Одно из его писем, где он угрожал ей розгой, которой накажет ее он сам, "еедорогой батюшка", попало в руки другому, и его визиты на время былизапрещены, но при вмешательстве одного из капуцинов привилегия Жирарапосещать Кадир была восстановлена.
Страсть его к ней все возрастала. Он исследовал ее раны, применял дисциплинупрежним способом и по целым часам оставался у своей исповедницы. Она самаиногда хвалилась перед другими монахинями, что испытывает величайшиедуховные наслаждения. Одно время она была заключена в келью, и патер могразговаривать с ней только через отверстие в стене; но изобретательностьиезуита преодолела и это затруднение: он убедил свое духовное чадо выставитьизвестную часть тела в отверстие и таким образом получить розги! Он велелприносить туда его обед, и послушницы часто удивлялись этой паре, нежноразделявшей трапезу.
Со временем отцу надоела его духовная дочь, и он решил поместить ее вКартезианский монастырь в Премоле. Епископ тулонский не мог дальше терпетьи, запретив дальнейшие их сношения друг с другом, заставил перевезти девицуКадир на дачу Бока близ Тулона. Увидя, что приближается развязка, Жирар припомощи сестры Гравье, своей бывшей ученицы, вернул все письма, писанные имКадир, за исключением одного, которого не было в ее ящике. Епископ назначилнового настоятеля в Тулонский монастырь кармелиток, чтобы тот отныне былдуховником Кадир, и посредством исповеди постепенно открылся обман инечестные поступки отца Жирара, о чем настоятель немедленно известилепископа, и этот последний поклялся избавить страну от обжорливого волка,когда услышат о великом множестве его гнусных деяний. Девица Кадир умолялаего на коленях, обливаясь слезами, не разглашать всей этой гадости, и епископнаконец обещал ей скрыть скандальную историю. Так как он заметил, что Кадирпо временам бывает "одержима", то он начал заклинать злого духа, и девушкапостепенно поправилась.
Епископ вскоре раскаялся в том, что замолчал этот скандал, и по совету иезуита,отца Сабатье, лишил Жирара его сана и назначил церковную комиссию, чтобырасследовать все его проделки. Эта комиссия была уже с самого началапредубеждена против девицы Кадир и имела намерение оправдать Жирара.Девушка, уверенная в своей невинности, призналась во всем, но, что вполнеестественно, показания ее были слишком сбивчивы, и ее противниквоспользовался неточностью указанных ею чисел и другими мелочами. Духовныйсуд усердно доказывал против Кадир. Даже письма - три к настоятельнице вОллиуле и два к Кадир - никаким образом не обличали Жирара.Восемь иезуитов были допрошены и дали самые благоприятные отзывы о своембрате; монахини также доказали свое благоговение перед преследуемым отцом.Несчастная Кадир была выставлена лгуньей, изменницей и клеветницей и дажеобвинена в том, что ее подкупили нанести оскорбление ордену иезуитов.Дело дошло до Верховного Судилища в Эксе, и иезуиты не жалели ни денег, нитрудов, чтобы выиграть процесс. Больше миллиона франков стоила им этазащита. Жирар отобрал письма, захваченные кармелитским настоятелем и братомКадир, обвинив их в заговоре. Девица Кадир в это время содержалась, какосужденная преступница, в скверной, вредной для здоровья комнате, где передэтим помещалась одна сумасшедшая. Ее мучили, угрожали и досаждали ей, кактолько могли, пока она, наконец, не отреклась от всего, в чем она обвиняла Жирара.В ее комнату поставили солдат, которые день и ночь стерегли ее. Суд приговорилотдать ее на поруки в городской монастырь. Апеллируя к высшему суду, онапоказала, что ее первое признание на исповеди было правдивым и что она подстрахом угроз отреклась от своих слов. Суд никак не мог прийти к соглашению.Двенадцать голосов было подано за то, что отец Жирар отличался большойслабостью духа, и это делало его предметом насмешек всего ордена, так что винаего не так уже велика. Другие двенадцать говорили, что он должен быть осужденна смерть за кровосмешение и за то, что обесчестил свой духовный сан позорнымистрастями и преступлениями. Суд склонился к тому, чтобы вынестиобвинительный приговор, решив, что обе партии неправы. Один из членовубеждал, что Кадир подлежит только легкому наказанию, а другой кричал: "Нотогда нами будет оправдана величайшая преступница, разве возможноограничиться только легким наказанием этой девушки? Скорее ее следуетбросить в огонь".
Этот судебный процесс наделал много шуму, и общественное мнение быловсецело на стороне Кадир. Тех, кто голосовал против Жирара, толпаблагословляла и встречала рукоплесканиями, а сам Жирар был побит камнями, иего с большим трудом удалось спасти от ярости черни. Он умер через год послеэтого, и многие сочли его преждевременную смерть наказанием за грехи. Иезуитыпредполагали его канонизировать, но мы не можем сказать наверное, было ли это
приведено в исполнение. Девицу Кадир ее многочисленные друзья окружилинежным попечением. Но она вскоре после своих страданий исчезла со сцены, иосталось неизвестным, сослали ли ее куда-нибудь, или она окончила свои дни вмонастыре. Общее мнение было таково, что ее мирно и незаметно удалили сдороги. Красота ее была воспета ее современниками, и, несомненно, она обладаланеобыкновенной привлекательностью.
Колизей. «Идущие на смерть» (отрывок: порка девушки-гладиатора)Автор: Александр Гарда
Бесцеремонно растолкав толпу, подоспел Нарцисс, неся четыре рудиса на выбор. Ахилла выбрала тот, что показался ей легче остальных, Север, не глядя, - один из оставшихся.
Бойцы заняли позиции, и Каризиан дал знак к началу поединка, хлопнув в ладоши.
Смеясь, Ахилла сделала молниеносный выпад, но Север легко отбил ее меч, не переходя в ответную атаку. Девушка попыталась зайти сбоку, но к каким бы приемам она ни прибегала, пусть даже не совсем корректным с точки зрения гладиаторской этики, ей не удавалось пробить защиту Севера.
-Она проиграла, - прошептал Ферокс стоящему рядом Фламму, которого чуть не сбили с ног столпившиеся венаторы.
-С чего ты взял? - обиделся за Ахиллу старший тренер, неотрывно наблюдавший за поединком. – Она одна из наших лучших девчонок, раньше выступала в гладиаторской труппе.
-Bаша венатрисса проиграла, - еще более уверенно повторил чужак, безнадежно махнув рукой. - Могу поспорить на что угодно, что она скоро выдохнется.
-Спорим на ужин с фалернским вином в «Мечте центуриона».
- Договорились. Она не выдержит и пяти минут, даже если этот парень будет ее жалеть.
-Ха! Ты ее не знаешь! Ахилла, давай, девочка! - заорал Фламм, забыв про свой высокий ранг.
Скифянка изо всех сил пыталась достать разряженного красавца, но он не подпускал ее к себе, пользуясь преимуществом в силе и длине рук. Не помогла даже филигранная техника, потому что ее противник тоже блестяще владел искусством фехтования на мечах. Понемногу ее бешеный напор начал затихать, удары стали более медленными и слабыми, и тогда Север, улучив момент, когда гладиатрисса вытянулась в выпаде, перехватил ее руку с мечом и, отбросив ненужный рудис, прижал к себе девушку так, что она не могла сопротивляться. Визжа, точно дикая кобылица, Ахилла делала нечеловеческие усилия, чтобы разорвать кольцо держащих ее рук, но это было не легче, чем порвать настоящие оковы. Впервые в жизни она попала в ситуацию, когда полностью зависела от чужой воли, причем воли того, кого бы никогда не признала своем победителем.
Дождавшись, когда девушка перестала рваться из рук, Север отпустил обессиленную Ахиллу, и та распласталась у его ног на истоптанном песке, до крови прикусив нижнюю губу. Ее щеки алели то ли от физических усилий, то ли от досады и стыда. Побежденная гладиатрисса делала все, чтобы не заплакать, но непрошеная слеза все-таки прочертила тонкую дорожку на припудренной пылью щеке.
Густой гул, висящий над двором, словно отрезало ножом. Еще мгновение назад азартноподдерживающие свою девчонку венаторы и бестиарии разочарованно бурчали себе под нос, что негоже женщинам хвататься за мечи, коли драться не умеют.
Покачав головой, Север протянул побежденной противнице руку, чтобы помочь подняться:
-Не расстраивайся, ты хорошо дралась. Но, видишь ли, в юности моим учителем был мирмиллон Коломбо - один из лучших гладиаторов Рима, так что мы с тобой прошли одну и ту же школу.
Она сделала вид, что не замечает протянутой ладони, только сердито шмыгнула носом.
-Расступитесь! Чего вылупились? - пришел в себя Федрина, расталкивая столпившихся охотников. - Стража, возьмите девицу и привяжите к столбу. За свою наглость она получит пятнадцать плетей. Остальным построиться. Наказание будет прямо сейчас, чтоб вас всех ларвы побрали. Тренеры, быстро построили свои отряды!
Недовольные исходом поединка, венаторы, бестиарии и венатриссы побрели по своим местам, подгоняемые сердитыми окриками тренеров. Охранник потряс за плечо Ахиллу, и та покорно побрела за ним к печальному столбу.
-Вы с ума сошли, Федрина! - побледнел Север. -Только посмейте тронуть ее хотя бы пальцем, и я вас самого убью.
Но всегда покладистый ланиста на сей раз был несгибаем, хотя и дрожал от страха перед любимцем императора.
-Тысячу раз прошу прощения, префект, но я не могу поступить иначе. Никто в «Звериной школе» не смеет задирать моих гостей или иным способом выражать свой характер. Иначе тут же появится второй Спартак, и хорошо если один. Мои венаторы - это опасные звери, и только показав им свою силу, я могу заставить их стоять на задних лапах.
- Вы совершенно правы, ланиста, - мягко вмешался в спор Каризиан, сжав плечо вышедшего из себя приятеля. - Префект немного погорячился, но в душе он совершенно с вами согласен. Не правда ли, мой дорогой друг?
Он произнес последнюю фразу таким тоном, что взбешенный Север, стиснув зубы, только опустил глаза и сделал знак Марку, чтобы тот вернул ему оружие. Поняв, что кризис миновал, напряженно наблюдавший за приятелем Каризиан незаметно промокнул пот, выступивший на лбу.
-Нам пора идти. Приятно было посетить вашу школу, ланиста.
Он попытался увести Севера, но тот упрямо передернул плечами.
- Я хочу присутствовать при экзекуции.
Федрина обеспокоенно переступил с моги на могу, но, не придумав с ходу ми одной причины, по которой префект претория не может посмотреть на наказание строптивой рабыни, обреченно пробормотал, что будет счастлив, если дорогие гости еще немного задержатся в его владениях.
Они отошли в тень, под крышу галереи первого этажа, встав рядом с тем местом, где располагался памятный гостям карцер. Рабы принесли резные табуреты для префекта, квестора и ланисты, но Север отказался сесть, и все остались стоять.
Охранники споро привязали понурую Ахиллу лицом к столбу, разорвав на ее спине тунику так, что на лопатке открылась татуировка, изображающая оскаленную голову волка. Принесли плеть, которую Фламм передал Нарциссу, но тот отрицательно покачал головой:
- Я сегодня потянул правую руку и не смогу даже держать плетку, не то что бить.
Старший тренер хорошо помнил, что не далее как сегодня утром они от нечего делать резались в кости и у Нарцисса ничего не болело, но, заглянув в пасмурное лицо помощника, кликнул одного из охранников, который без возражений приготовился выполнить приказ ланисты. Перед началом экзекуции Фламм подошел к девушке проверить, хорошо ли привязаны ее руки к столбу. Неспешно перебирая узлы, он тихо поинтересовался:
-Палочку дать?
В равнодушных глазах Ахиллы промелькнула искорка, и она благодарно опустила ресницы. С лёгкостью фокусника закоренелый женоненавистник вытащил из-за пояса чурбачок примерно пол-фута длиной и, проведя рукой по рыжей голове, незаметно поднес деревяшку к обкусанным губам.Чуть дернув щекой, что должно было означать улыбку, она крепко зажала ее зубами.
-Начали! - громко скомандовал старший тренер, отступая к начальству.
Свистнула плеть раз, другой, третий... На тонкой коже девушки появились кровавые полосы. Надеясь выслужиться перед хозяином, раб старался изо всех сил: в полной тишине, висящей над внутренним двором школы, раздавался только свист рассекающих воздух ремней и четкий счет ударов, который вел Нарцисс. Недавние зрители поединка, выстроившись по своим местам, угрюмо наблюдали, как спина девушки приобретает темно-красный цвет, но Ахилла не издала ни единого стона, словно была бесплотным духом, не знающим боли.
Лицо Севера окаменело, и Каризиан часто поглядывал на друга, опасаясь его горячего характера, но дворцовая жизнь давно приучила младшего Валерия Максима держать эмоции под контролем,Достаточно того, что он «потерял лицо», когда услышал об экзекуции. Ну ничего, он еще посчитается с жирным мерзавцем, когда подвернется возможность. Годами будет ждать, но этот день никогда не забудет.
Наконец бесконечный кошмар подошел к концу. Уставший палач опустил плеть. К висевшей без сознания девушке подошел врач, который подтвердил, что венатрисса жива, но несколько дней ей придется пролежать на животе, пока затянутся раны.
Подскочившие рабы помогли отвязать бесчувственное тело и, стараясь не причинять девушке лишних мучений, быстро понесли ее в сторону женской части казармы.
В XIX веке, вплоть до 1830 года, в женских пансионах большинствацивилизованных стран беспощадно секли розгами или плеткой девочек, иногдадовольно взрослых. Дисциплинарными правилами большинства пансионовустанавливаюсь три степени наказания. Первая — виновную наказывали розгамиили плеткой начальник или воспитатель собственноручно, в присутствии однойприслуги. Вторая степень — наказывали на скамейке или деревянной кобыле, приэтом допускалось присутствие трех прислуг, из них двое держали жертву (еслинаказываемая не была привязана), а третья секла. И, наконец, третья степень —подобное же наказание, но на глазах всех подруг по классу или, в редких случаях,в присутствии решительно всех учеников и учениц. Когда применялась третьястепень к девочке, то перед тем, как привести ее в экзекуционную комнату, нанее надевали ночную сорочку.
"История розги" (отрывок) Б Д. Глас.
Госпожа Ласкост была начальницей одного пансиона для дочерей аристократок.Вот что она рассказывает про свое собственное детство: «Мы все, я и три моихсестры, жили дома и учились в школе, где вовсе не были в ходу телесныенаказания; сажали в карцер, надевали колпак и т. п., но никогда ни одну девочкуне наказывали каким бы то ни было образом телесно; зато наши родители почтидо самого нашего замужества поддерживали свой авторитет при помощи розог.Правда, и мать, и отец наказывали очень редко и только розгами. Но мы знали,что оба они непременно высекут каждую из нас, если мы этого заслужим.Особенного унижения мы при подобных наказаниях не испытывали... так какпочти никто в доме не знал, если которая из нас была высечена. Хотя иногданаказывали очень строго. Последний раз я была наказана за то, что пошла насвидание к одному молодому человеку, который ухаживал за мной, но которогомои родители терпеть не могли. Я успела вернуться до возвращения домой моейматери, но она меня видела на улице с молодым человеком; кроме того, не знаяэтого, я энергично отрицала, что в отсутствие матери и отца выходила из дома. Вконце концов меня уличили во лжи, и, посоветовавшись с отцом, мать решилавысечь меня розгами на другой день утром, когда прислуга уйдет на рынок запровизией. В ожидании наказания я всю ночь не могла заснуть и плакала. Я спаласо старшей сестрой и рассказала ей всю историю. Она обещалась утром упроситьмать простить меня. Утром я сама слышала, как она просила мать простить и несечь, но мать была непреклонна. Меня уже очень давно не наказывали розгами, ия никак не думала, что придется опять познакомиться с ними. Как только нашакухарка ушла на рынок, мать явилась в кашу комнату с двумя пучками розог.Увидав такую массу розог, я поняла, что меня ожидает очень серьезноенаказание, бросилась в ноги к матери и стала умолять простить. Но мать быланеумолима... Очень строгим голосом велела старшей сестре выйти из комнаты иоставить нас вдвоем. Когда та вышла, я еще раз стала просить прощения, но матьмне сказала, что если я сейчас же не разденусь и не лягу на кровать, чтобы онаменя привязала, она подождет возвращения с рынка Мари и тогда с помощью ее и отца меня высекут. После этого я увидала, что мне не избежать наказания; бытьже наказанной в присутствии прислуги и отца еще стыднее. Быстро раздевшись иоставшись в одной рубашке, я легла на кровать. Мать молча привязала меня заруки и ноги к кровати. Затем, подняв мне рубашку, начала меня сечь... Секла она,как мне показалось, страшно долго и больно. Сестры мне потом говорили, что яорала, как безумная. Я кричала, просила прощения, как пятилетняя девчонка,обещалась никогда больше не назначать свиданий; но меня все секли и секли.Наконец перестали, позволили встать и одеться. Когда я посмотрела в зеркало насвое тело, то увидала, что оно было все в полосах, из которых некоторые былитемно-синие, местами сочилась кровь. После этой порки я больше никогда уже неходила на свидания».
Волшебник в Мидгарде" (эпизод с описанием порки) Кристофер Сташеф.
Так прошел первый день. Что бы несчастная девушка ни делала, за что бы нипринималась, все было не так. Вентоды едва не довели ее до белого каления ещепару раз, причем неизменно дело заканчивалось ее избиением. Наконец,Биринприказала сыну:
— Привяжи-ка ты ее к столбу.
— Нет, только не это! — в ужасе воскликнула Алеа, но папаша с сыном ужеволокли ее к столбу, который подпирал одну из поперечных балок потолка.
Вигран со злобной ухмылкой на лице держал девушку за руки, в то время какСилиг связал их веревкой.
— Ну-ка, Ялас, задери ей юбку! — приказала Бирин. — А вы, мужики,отвернитесь.
Понятно, что отворачиваться те никуда не стали, а похотливыми глазамипродолжали следить за тем, что же будет дальше.
Ялас резким движением разорвала девушке сзади черное платье — единственное какое у несчастной оставалось. В следующее мгновение в тело девушки больно впилась розга.
Алеа вскрикнула от неожиданности, но затем стиснула зубы, поклявшись просебя, что ни единым криком не выдаст собственных страданий. Ивовая розгавпивалась ей в ягодицы снова и снова, обжигая тело пронзительной болью. Алеаслышала позади себя глумливый мужской хохот. Казалось, ее молчание ещебольше раззадоривало Бирин, потому что с каждым ударом розга хлестала всебеспощаднее. Наконец, истязательница сама выбилась из сил.--Развяжите её, -- устало бросила она мужчинам.
Вифан с Силигом отвязали девушку. Алеа изо всех сил старалась не разрыдаться. Повернувшись в сторону Бирин, она увидела, что та массирует правую руку, злобно поглядывая на свою жертву, как будто это бедная служанка виновата в том, что хозяйка так перетрудилась, размахивая розгой.
"Книга теней" Д.Риз. Два отрывка с описанием порки.
1. ...Однажды, когда духовник в урочный час выходил из гостиной прокурора,торопливо застегивая медные пуговки на жилете и одновременно закрывая засобой створки дверей, он буквально лоб в лоб столкнулся с юной Мадлен.Та являла собой прелестное зрелище. Высокая, стройная, с черной косой, матово-бледной кожей и с теплыми карими глазами. Девица, как говорят, на выданье.Ягодка.
Какое только оружие не пускал в ход Луи из своего богатого арсенала. Он неотступал от матери, пока та не согласилась наконец поговорить с мужем. ОтецЛуи прав, заявила она: дочь нуждается в наставлениях. И опять прокурор сдался,и отец Луи сделался наставником юной Мадлен.
Мадлен де ла Меттри - таким было полное имя девушки, благородная частица дев котором была куплена давным-давно, еще дедом, - влюбилась по уши. Таксильно, как любит девушка всего раз или два в жизни. До самозабвения. Думалатолько о нем. И разумеется, отец Луи стал ее любовником. (Мадлен рассказывалавсе это, в то время как священник молча сидел на подоконнике.)Но прежде имело место ухаживание - самое странное и немыслимое, ибо напервых порах оно происходило на глазах матери. Первые несколько пятниц онисидели все трое бок о бок в кабинете прокурора. На это ушло время, но Луиудалось убедить мадам, что ей ни к чему играть роль дуэньи.Сперва они действительно занимались.
О, как трепетала Мадлен, когда Луи повышал на нее голос! Он клал на коленималенький хлыст для верховой езды и стегал себя по бедру каждый раз, когдадевочка запиналась, переводя Овидия. И он, и она упивались этим смущением.Наконец, когда она, разбирая предложение по членам, нарочито выделилаударением это слово, Луи велел ей встать и задрать юбку. Она расплакалась. Оннастаивал. Моля о пощаде, она сделала, как он приказал. Он резко ударилхлыстом между ног, по верхней части бедра. Хотя на девушке были чулки -больше такой ошибки она не совершала, - след не сходил три дня. Мадленлюбовалась им. После этого ее переводы Овидия совсем испортились....
2. ...Вскоре пришла очередь Мадлен отведать березовой розги. Она, как былосказано, не проявила должной покорности. Ни один член «синклита» неосмелился ударить девушку, не столько из уважения к ее состоянию, сколько из-за свойственных ее отцу приступов гнева, поэтому хирургу пришлось для этойцели нанять за три су мальчишку с площади. В одну из ночей в тишине дома Капомальчишка раз за разом опускал розгу на голую поясницу Мадлен, в то время какканоник выпытывал у нее: почему она устроила настоящее представление переднадзирательницей и клялась ей в ненависти к кюре, но не подтвердила сказанноев суде? Она пыталась открыть канонику всю правду, объяснить, что лгала, но он,не слушая ее, выкрикивал фразы из Священного Писания.Итак, план провалился. Ощущая, что ее тело и дух сломлены, Мадлен сиделамолча, пока Сабина продолжала губить свою изломанную душу, исторгая потокилжи. Когда Мадлен вновь попыталась сказать правду, ее вновь отдачи в рукидеревенского мальчишки с березовой розгой. Он бил ее ночью, ни один член«синклита» при этом не присутствовал. Руки ее были связаны веревкой,перекинутой через открытую дверь, на которой она висела, как мясная туша.Сабина, подпрыгивая на четвереньках на своей постели, с радостью следила завзмахами розги.
"Легенда о царице Хатшепсут" А. Новиков.
Спальня египетской царицы Хатшепсут оглашалась отчаянным визгом ижалобными стонами. "Опять Эрис под горячую руку попала!" - перешептывалисьпридворные, радуясь, что на этот раз гнев всесильной царицы Египта обошел ихстороной. Никакого доступа в верхние эшелоны власти, женщины, как правило,не имели, но не упускали возможности всеми правдами и неправдами захватитьбразды правления, когда престол пустовал. Немногим удалось сделать это с такимуспехом, как великой правительнице Хатшепсут, дочери фараона Тутмоса I. В1479 году до н. э. умер ее муж Тутмос II, энергичная тридцатилетняя мать двоихдочерей стала регентшей при 12-летнем приемном сыне Тутмосе III. <!--more-->
- Ай! Больно! - Эрис, совершенная рабыня-массажистка лежала на полу,прикрывая голову руками.
Над ее телом с помощью кизиловой розги собственноручно трудилась Хатшепсут.
- Я тебе покажу массаж! Сейчас ты у меня получишь удовольствие под палкой!В общем-то особой вины на девушке не было. Просто за три дня до месячных,царице, как в прочим и многим современным женщинам попадала шлея под хвост:и ванна показалась недостаточно ароматной, и усилия массажистки недостаточностарательными, а последней каплей было то, что от верной Эрис пахлодрагоценными духами, недавно привезенными послами из далекой Индии.
- Я тебе покажу, воровка! - Царица опустила гибкий прут на вздрагивающую отболи попку. - Я скоромлю тебя крокодилам, отдам в казарму строителям пирамид,принесу в качестве жертвы кровожадным жрецам!
Каждая угроза сопровождалась смачным ударом по голому телу.
- Не надо! - только и успевала крикнуть несчастная девушка, не смеязащититься. О каком сопротивлении может идти речь, когда тебя наказываетсама Хатшепсут, всесильная царица Египта?
- Пощади! - Плакала Эрис, вздрагивая от очередного удара. - я больше...
- Что ты больше? - Царица на секунду остановилась, выбрала участок тела, ещене украшенный следом от розги и опустила на него очередной удар.
- Ай! - Эрис показалось, что бог Сет уже пришел за ее душой, чтобы забрать вцарство мертвых.
Сил ответить грозной царице у нее уже не было.
- Ох, и расшумелась сегодня наша царица, - придворные хотели предупредитьСенмута, главного управителя, так называли фаворита по официальнойпридворной должности, - может, отложишь визит?
- Разберемся! - сухо отвечал он, направляясь в спальню.
Сенмут, интриган и толковый политик, был предан царице душой и телом. В 1473году, до н.э при поддержке верного управителя, которого она вывела, "из грязи вкнязи", Хатшепсут объявила себя фараоном. Когда он вошел в царственныепокои, то сразу понял, случилась неприятность. Эрис, любимая рабыня имассажистка сидела в углу комнаты и жалобно всхлипывала.
- Я собственноручно высекла эту негодницу за нерадивость и воровство! -Объяснила она фавориту. - Чего ждать от остальных придворных, если дажелюбимая рабыня...
- Не волнуйся, царица, дозволь, я сам помассирую тебя! - Сенмут пожалел, чтоопоздал к началу воспитательной процедуры. Даже в гневе царица былапрекрасна. - Эрис, подай масло!
Хатшепсут сняла мужское царское одеяние легла на ложе только в узкойповязке... Усилиями врачей и массажисток к сорока годам она не растеряла никрасоты, ни женского обаяния.
Сенмут подошел к царице, капнул масла на ладонь и приступил к "работе".Плавными движениями вдоль позвоночника он довольно быстро разогрел спинку,Хатшепсут разомлела, и Сенмут перешел на массаж попки, спустился к ножкам.Теперь настала очередь бедер... "Эх, если бы не пол, - подумала царица, - явполне могла бы стать законной наследницей престола, но быть женщиной тожеочень приятно!"
Особенное внимание Сенмут, уделял внутренней стороне бедер..."Удивительная и потрясающе красивая женщина!" - думал он, втирая масло внежную кожу. Срок регентства давно истек, но она продолжала фактическиправить страной.
Сенмут слегка поглаживал и разминал бедра, и, как бы случайно, доходя совсемдо верха, касался кончиками пальцев пещерки, скрытой под повязкой. Каждыйраз Хатшепсут слегка вздрагивала и постанывала, чувствуя прикосновения...
Верная Эрис сидела рядом и думала, как отблагодарить Сенмута за то, что онвовремя вмешался. Хатшепсут была женщиной не злобной, и вряд ли Эрис отдалибы в казарму к рабочим, не говоря уже о крокодилах, но получать лишнююпорцию розог никому не хочется. "Ничего, - думала она, - добавлю в оливковоемасло несколько капель мяты, душицы и лаванды, помажу и скоро следыпропадут!"
Сенмут чувствовал, что Хатшепсут понемногу успокаивается, перестраиваясь налирический лад, но не прекращал массаж. Эрис, позабыв о жестокой порке,склонилась над госпожой и начата целовать шею, спинку, спускаясь все ниже, гдетрудились руки Сенмута...
- Народ Египта любит тебя! - Сенмут раздвинул царственные ножки и сталцеловать и ласкать великолепные ягодицы... "Эх, с каким бы удовольствием я ихотшлепал!" - думал верный Сенмут, продолжая массаж.
А в это время верная Эрис, поняв к чему идет дела, решила помолиться богамплодородия, а за одно и отблагодарить спасителя от розог жестокой госпожи(здесь не стульчик и по этому я не могу рассказать технологию в подробностях.Замечу лишь, что эта молитва-жертвоприношение совмещала приятное сполезным)...Сенмут, поняв, что делает верная Эрис просто задохнулся от кайфа!Впрочем, царица оставалась такой и в спальне, считая, что право выборапринадлежит ей.
- Ляг на спину! - Приказала Хатшепсут Сенмуту, а ты, мерзавка, продолжаймолитву! Но спаси тебя боги, если закончишь ее не вовремя! Шкуру спущу!Хатшепсут села мужчине на лицо, чтобы было удобнее видеть, как Эриструдится, чтобы удовлетворить богов. "Эх, не царское это дело, - Хатшепсутоценила старания Сенмута, - ну скоро большой храмовый праздник и я сделаютак же!"
"Нет, - думала царица, - Эрис скармливать крокодилам я не буду. - Где я найдуеще одну толковую массажистку, понимающую мои желания раньше, чем я ихвыскажу!" Тут волна удовольствия пробежала через все тело, и Хатшепсутзатряслась в оргазме, а рабыня продолжала молитву...И тут верная Эрис сделала роковую ошибку.
- Негодница! - уже неласково произнесла царица. - Как ты посмела проглотитьто, что по праву принадлежит мне! Твое счастье, точнее несчастье, что у меня нетсил. Сенмут, всыпь хоть ты этой дрянной девчонке!
Из глаз Эрис потекли слезы. Боль от порки только-тольлко начала утихать, а тутснова ложиться под розги! С рабской покорностью Эрис пошла в угол комнаты,где лежал запас розог для воспитания непокорных рабынь.
- Накажите меня! - Она подползла к Сенмуту на коленях, протягивая гибкий ировный прут.
- А я подарю тебе ожерелье из бирюзы, - пообещал Сенмут, проводя прутом поспине, еще не познавшей в этот вечер вкуса ударов. - если ты сделаешь так, что ясмогу еще раз удовлетворить нашу госпожу! Понятно?
Бить изо всех сил девушку, только что доставившую ему такое удовольствие онне решался, но как ослушаться царицы?
Эрис, поняв, что ей достанется символически, стонала так, как будто Сенмутвыколачивает из нее душу, бессмертную Ка. Положение спасла сама Хатшепсут,увидев, что мужчина возбуждается, она не стала дожидаться конца экзекуции, апозвала Сенмута на ложе.
"'Боги, сделайте так, чтобы императрица еще раз кончила!" - верная рабынянадеялась, что тогда розги минуют ее тело.Боги услышали молитвы прекрасной Эрис.
Усталая, но довольная Хатшепсут положила голову фавориту на грудь, и онидобрый час посвятили беседе о государственных делах.Эрис все это время угощала любовников финиками с медом, как известно пищейбогов, придающей сил, делала массаж то царице, то мужчину."Я предлагал убрать с дороги Тутмоса, юного подопечного, - подумал Сенмут, -но она, добрая женщина она признала его соправителем, позволив ставить его имярядом со своим на документах и памятниках! Вот моя главная политическаяошибка! Перед подписанием указал слишком хорошо ее удовлетворил!"
- А теперь, моя очередь! - Увидев, что усилия верной массажистки не пропалидаром, Хатшепсут перевернула фаворита спину... - Мне рассказывали, что всеверной стране, откуда мы получаем ромашковое масло и голубоглазых рабынь,
Есть племя женщин-амазонок!
Сенмут подсунул под Хатшеспут руки и помогая двигаться быстрее, а верная Эрисцеловала большие твердые соски царицы...
- Все! - Простонала Хатшеспут.
Оргазм огромной силы сотряс ее тело, Хатшепсут содрогнулась и упала нафаворита, издавая неясные звуки... Теперь она была только женщиной.
- Давай простим Эрис, - попросил Сенмут. - Зачем скармливать ее крокодилам, аза одно подпиши вот этот указ...
- Ладно! - Папирус с подписью Хашеспут откатился в угол комнаты. Верныечиновники тут же подобрали его и пустили по инстанциям...
Остается добавить, что царствование Хатшеспут и фаворита принесло Египту 22года мирной жизни и процветания, а также оставило будущим поколениям рядпрекрасных памятников архитектуры. Ее изображали в мужском облике, снакладной бородой, а в надписях величали не иначе как "Его Величество"!После смерти царицы большинство каменных изваяний были разбиты, а само имяначисто сбито с надписей. Кто это сделал, остается до сих пор невыясненным.(Подозревают Тутмоса Третьего)
Наказания в монастырях. Peter Orsini.
Ещё до возникновения монастырей вообще епископы первых христиан активно наказывали телесно членов как своей, так и других общин.
В подобных экзекуциях настоятели монашеских орденов пользовались неограниченными полномочиями. И если кто-либо из монахов попадался в краже или в членовредительстве, либо изобличался во лжи и, несмотря на предостережение, всё-таки не исправлялся, то, провинившись в третий раз, должен был подвергнуться процедуре увещевания розгами. В числе преступлений или проступков, подлежащих наказанию поркой, значился также каждый вид непристойных действий, совершённых над мальчиками или братьями-монахами, причём в таких случаях наказание производилось публично. Попытки убежать из монастыря также наказывались розгами. Само собой разумеется, что общение с представительницами другого пола было строжайше запрещено монахам, и за малейшее отступление от предписанных на сей предмет правил полагался жестокий штраф. Среди правил этого рода находим следующее: «Тот монах, который остаётся наедине с женщиной и ведёт с ней интимные разговоры, переводится на два дня на хлеб и воду либо подвергается двумстам ударам».
Приравнение лишения пищи к телесному наказанию, является лишним доказательством того, какое высокое значение предавалось монашествующей братией еде и питью. Следующий рассказ служит также великолепной иллюстрацией того, какую чувствительность проявляли эти «друзья хорошего стола». «Один монах-бенидиктиец разжился где-то хорошим винцом и несколькими вкусно приготовленными блюдами желая в тоже время насладиться всем этим с возможным комфортом, гурман в рясе пригласил нескольких товарищей и отправился с ними в монастырский погреб, где духовная компания расположилась в большой бочке так, чтобы быть скрытой от посторонних взоров. Настоятель, заметив отсутствие нескольких монахов, пустился на поиски их, и к огромному изумлению пировавшей братии, влез головой в бочку, служившую временной столовой. Само собой разумеется, что монахи сильно испугались, но настоятель успокоил их тем, что сам забрался в бочку и разделил с ними трапезу. Спустя несколько чрезвычайно приятных часов, настоятель покинул бочку, причём некоторые монахи были в восторге от его снисходительности и общительности, в то время как другие не могли отрешиться от самых мрачных предчувствий. Насколько последние были основательны, оказалось на следующий день, когда настоятель попросил игумена приора занять его место, а сам предстал перед всей братией и покаялся в преступлении, которое совершил накануне. Вместе с тем он ходательствовал о назначении соответствующего наказания. Провинившиеся монахи должны были последовать примеру своего непосредственного начальника. В конце концов, благодаря умелому выбору экзекутора, настоятелю удалось угостить каждого из своих вчерашних собутыльников изрядной порцией солидных ударов». «Берёзовую кашу» назначали очень широко, однако, верховная власть нередко должна была напоминать своим подчинённым, чтобы они не особенно увлекались и не засекали преступивших монастырский устав до смерти. Законы не щадили также послушников и вообще кандидатов на духовное звание и предписывали телесное наказание во всех тех случаях, когда по мнению старших, требовалось улучшить нравственность будущих монахов и священников.
В женских монастырях настоятельницы в смысле назначения телесных наказаний пользовались теми же правами, что и настоятели. Чаще всего экзекуции подвергались те монашенки, которые погрешили против правил приличия или не совсем строго относились к своим религиозным обязанностям. Наказания, по уставу, должно было производиться в присутствии всех сестёр, причём в данном случае руководством служили слова апостола: «Наказывай грешащих во всеобщем присутствии».
О самом способе выполнении экзекуции существовали в то время различные взгляды и мнения. На состоявшемся в 817 году съезде духовенства в Аахене постановлено было запрещение наказывать обнажённых монахов в присутствии орденской братии. Некоторые монастыри строго придерживались этого постановления, хотя в других настоятели предпочитали сечь по обнажённым участкам тела, оставаясь при глубоком убеждении, что достоинство покаяния от этого только повысится. Что касается самой наготы, то некоторые зашли в этом направлении очень далеко, и существовало даже мнение, что нагота представляла собой особую заслугу и должна была играть роль чего-то священного.
Экзекуции без обнажения также мало нравились народу, как обнажение без порки. Оба момента должны были быть соединены вместе. Кардинал Дамиан, считавшийся большим авторитетом в деле всевозможных экзекуций, решительным образом высказался за обнажение во время проведения в исполнение телесного наказания, причём защищал свой взгляд довольно смелым доказательством: никто, говорил он, не должен стесняться показываться в таком виде, в каком не сконфузился сам Спаситель!
Необычно модным сделалось и самобичевание. Повсюду можно было видеть людей святой жизни различного ранга и положения с плетьми, розгами, ремнями и вениками из прутьев в руках, которые усердно стегали себя этими инструментами, мечтая таким образом достигнуть благоволения божественной силы. Светская власть не в состоянии была спасти от подобных покаяний даже самых могущественных королей, а знатные мира сего всех стран подчинялись духовной власти добровольно и увеличивали собою ряды самобичующихся.
Многие одухотворённые и талантливые писатели рекомендовали розгу и прочие атрибуты экзекуции в качестве самого действенного средства для подавления плотских вожделений. Да и на картинах с религиозными сюжетами очень часто фигурировал этот метод умерщвления плоти. В своей «Ars poetica» Гораций поёт: «Художники и поэты постоянно пользовались радостным для них преимуществом иметь право решительно на всё». И на самом деле, в картинах религиозного содержания художники пользовались своим правом широкой рукою. Они никогда не изображали портретов пустынников и святых без того, чтобы в каком-нибудь углу полотна не фигурировали розги, плети или подобные им инструменты для телесных наказаний.
Начав с самобичевания, святые отцы Церкви, а за ними и духовенство стали применять то же наказание по отношению к своей пастве, а с течением времени приняли сами на себя роль исполнителей экзекуции. Само собой разумеется, что подобное положение вещей породило различные злоупотребления, и особенно во время исповеди кающихся грешниц. Неудивительно, что некоторые духовники старались использовать каждый подходящий случай и с неудержимым усердием потворствовали собственным страстям.
Всякий духовник, уже по своему амплуа, подвержен различным в упомянутом смысле опасностям. Сплошь и рядом ему приходится выслушивать длинные исповеди из уст женщин всякого возраста при этом святому отцу передаются и совершённые уже грехи, и те, которые вот-вот собирается совершить данная исповедница. Поэтому, нечего удивляться, что в голове духовника порою роются такие мысли, которые идут вразрез с данным им обетом. Зачастую случается и так, что под видом серьёзного покаяния молодые грешницы имеют в виду исключительно соблазн своего исповедника. Одна из таких плутовок сама призналась, например, что прельстившись проповедническим талантом патера Жирара и невзирая на то, что ему было уже за пятьдесят лет, она возымела желание во что бы то ни стало обладать им. В руководствах, специально написанных для духовников, последние предостерегались от интимных разговоров с прекрасным полом, который в деле соблазнения гораздо более искусен, нежели мужчины. Исповедниками рекомендовалось во время посещения их женщинами оставлять все двери исповедальни открытыми и, кроме того, на видных местах повесить те выдержки из псалмов, которые наиболее соответствуют данному положению и могут служить средством к укрощению животных инстинктов и злых мыслей. Вот подходящее выражение из «Retro Satanes»: «Изыди, сатана!» Таким образом имелось в виду устранить возможность соблазна.
Впрочем, в нашем распоряжении имеется достаточное количество примеров того, что духовные лица не препятствовали своим духовным дочерям злоупотреблять подобными предписаниями мало того, они сами очень часто употребляли все усилия для того, чтобы злые помыслы кающихся грешниц не явились общественным достоянием. В своём рассказе «Горы Каталонии» Лафонтен рассказывает о подобных случаях. Некий испанский монах, например, уговаривал молодых женщин жить с ним в «святом общении». Другие для достижения тех же целей прибегали к розгам, возражая на естественное чувство стыда, появляющееся при экзекуции у духовных дочерей, ссылкой на Адама и Еву.
Сечение рассматривалось как необходимый симптом подчинения церкви, равно как и род удовлетворения за совершённые грехи при этом отлучение от церкви никогда не обходилось без того, чтобы кающийся не подвергся предварительно публичному наказанию.
Еретики не были изъяты из сферы действия плети наоборот, она очень часто гуляла по их спинам при этом духовные отцы имели в виду возвратить ослеплённых к церкви. И если только верить биографам святых, то прекрасная половина человеческого рода, в свою очередь, имела также долю в этих убедительных увещеваниях. Очень часто легкомысленные и лукавые женщины беспокоили преданных отцов церкви, причём последние крайне редко отпускали их без того, чтобы не прописать грешницам основательной порки. О Бернандине из Сиены рассказывают, как в ответ на любовное признание молодой женщины он ответил энергичным языком розги, причём рассказчик прибавляет: «Отведавшая берёзовой каши женщина ещё сильнее возлюбила святого отца, теми же чувствами проникся к нему и муж красавицы, узнавший о её похождениях».
Помимо рассказов, трактующих о пользе бичевания, имеется целая серия таких, которые созданы для вселения страха в неверующих. Кардинал Стефан, ревностный противник флагеллятизма, в наказание за свои «ложные воззрения» скоропостижно, говорят, скончался. Де Шантре рассказывает об одном парижском канонике Викторе и говорит, что последний всю жизнь свою боролся с желанием подвергнуться бичеванию или самобичеванию. Незадолго до своей смерти он в разговоре с одним из своих братьев по монастырю выразился, что желает посетить последнего с того света. В один прекрасный день каноник умер и действительно явился к монаху с визитом. «Ну-с, - спросил монах. – как поживешь милый друг?» «О, прекрасно, - ответил умерший каноник, - но вследствие того, что при жизни я не хотел наказывать своё тело, ни одна душа, находящаяся в аду, во время моего странствования по чистилищу не посмела нанести мне ни одного приличного удара».
Случается и так, что сечение происходит по предписанию дьявола. Святой Вергилий рассказывает, что сам сатана отдал распоряжение – высечь вора четырьмя розгами, так как он украл из алтаря одного святого четыре свечи. В сою очередь, и чёрту приходится временами получать порку, и даже по назначению святых женщин, как повествуют нам о том преподобные отцы. В своей книге «Причина происхождения празднества тела Христова» отец Физен говорит об одной монашенке по имени Корнелия Юлиана. В комнате этой монашки другие сёстры слышали очень часто страшный шум. Этот шум объяснялся её борьбою со злым духом, которого она, крепко придерживая, награждала ударами плети, топала ногами и вообще жестоко издевалась над ним.
Святые, оказывается, часто покидали рай, и даже сама Дева Мария, случалось, являлась на землю, чтобы защитить ревностных последователей веры от притеснений и несправедливости. Некий епископ лишил сана одного каноника за то, что считал его невежественным и неподходящим к духовному званию. Но так как каноник этот являлся большим почитателем Божьей Матери, то последняя предстала как-то ночью в сопровождении некоего мужа пред епископом, приказала выпороть его и велела назначить каноника на прежнее место.
"NELL IN BRIDGWELL" / Нелл в исправительном доме.
Рассказ Вильгельма Райнхарда описывающий систему телесных наказаний вженских тюрьмах Южной Германии до 1848 года.
(В переводе на русский имя главной героини - Елена.)
Елена - это совсем юная девушка, кроткая и хорошенькая, которуюнесчастная любовь, немного ребяческая, хотя и героическая, приводит в тюрьмудля отбытия назначенного ей судом наказания. В целом ряде писем онарассказывает одной из подруг свои впечатления и особенно выдающиеся события,в которых ей приходится принимать участие.
Розги и плеть занимают одно из первых мест в письмах Елены, которая смельчайшими подробностями описывает наказания, свидетельницей которых ейприходится быть.
То молодая девушка, виновная в том, что утаила свою беременность,растягивается на скамейке и наказывается розгами по обнаженному телу вприсутствии своих товарок по заключению.
В другой раз совсем юную девушку, виновную в покушении на отравлениететки, порют почти ежедневно в наказание за ее преступление.Наконец, - и это самое лучшее место в книге, - сама Елена должнаподвергнуться публичному наказанию розгами, она, кроткая и такая милаядевушка, должна испытать это наказание, назначенное для всякой вновьпоступившей в тюрьму; заключенные дачи ему кличку "вступительноеприветствие".
Ее выводят на тюремный двор; толпа состоит из любителей сильныхощущений, среди которых теперь особенно много разодетых в пух и прах барынь,проведавших, что сегодняшнее наказание будет особенно интересным ввидумолодости и красоты преступницы.
Появление Елены и ее манера держать себя производят на присутствующихблагоприятное для нее впечатление. Все ей симпатизируют, но в то же времяпочти все, видимо, горят желанием поскорее увидать экзекуцию такойхорошенькой жертвы...
Палач со своими двумя помощниками быстро укладывает жертву на скамейкуи обнажает ее. Затеи - свист розог, дикие крики...
Елена пробует вырываться, но помощники палача держат крепко, и онаоставляет бесполезные попытки... Сперва она выкрикивает какие-то слова, нопотом от боли у нее захватывает дух и она не может уже произносить слов, атолько дико кричит, как баран, которого режут...
Елена описывает стыд, который она испытала, когда ее укладывали наскамейке и руки чужих мужчин касались ее обнаженного тела.Со скамейки после наказания тридцатью ударами розог она встала только спомощью помощников палача...
Едва держащуюся на ногах, ее отвели в тюрьму, где подруги по заключениюпроявили много трогательного участия: утешали ее, лечили иссеченные места -ит. д.
Другой том того же автора является продолжением первого.
Назван он "Выход Елены" и написан тоже в форме писем Елены, но в нем
есть одно ответное письмо молодой подруги Елены, в котором та с мельчайшимиподробностями описывает телесные наказания провинившихся учениц в школах
целомудренной Германии.
Чтобы утешить свою юную подругу, молодая девушка в одном месте своегописьма вспоминает их ученические годы и первое телесное наказание Елены,которой было тогда двенадцать лет. Елена была хорошенькая девочка, довольнополная, белокурая, две чудные косы золотистых волос падали на плечи.За какой-то пустяк ее решили высечь розгами.Наказывать ее должна была ее классная дама.
Елена покорно исполнила приказание и легла к ней на колени. Та подняла
ей юбочки и, по ее мнению, целую вечность возилась с развязыванием ей
панталон. Наконец она их развязала, и Елена была обнажена.
Классная дама начинает сечь розгами, Елена кричит и просит прощения, вто время как присутствующие ученицы с любопытством и вниманием смотрят наэкзекуцию.
- Какая она хорошенькая, - говорит одна из подруг Елены другой шепотом,
- меня так и подмывает выйти и поцеловать ее!..
Но наказание совершенно неожиданно усложняется тем, что классной дамеприходит фантазия приказать каждой из присутствующих учениц дать Елене потри удара розгами по крупу, на котором уже было немало красных полосок.Первой должна сечь Лолота, та самая, которая пишет это ответное письмо;она дрожащими руками берет из рук классной дамы розги и отчасти из страха отугрозы классной дамы высечь немедленно каждую девочку, которая будет слабо,не из всей силы, ударять, а больше от нервного возбуждения, бьет сильно икак раз по тем местам, которые ей известны как самые чувствительные. Онасознается, что была страшно довольна, когда после ее удара Елена сильновскрикнула и особенно, когда увидала выступившую каплю крови... Ей стыдно вэтом теперь сознаться, но она была счастлива и после третьего удара ссожалением передала розги следующей ученице...
Заканчивая свое послание, написанное с очаровательной детской простотойи откровенностью, чуждой всякой фальшивой сочиненности, она просит Еленупростить ее за то, что она была тогда такой злой, что ей теперь особеннотяжело, когда милая, добрая Елена снова должна подвергнуться прежнемуунизительному наказанию.
- В моем воображении рисуется, - пишет она, — что ты, теперь ужевзрослая девушка, опять должна будешь поднять свои юбки и показать своеобнаженное тело глазам злой и насмешливой публики!Увы, это была печальная правда. Согласно тому же дикому закону, Еленаза день до выхода из тюрьмы снова должна подвергнуться "прощальному"наказанию розгами.
Ей еще раз придется лежать на скамейке и показать все прелести своегодевственного тела...
Второе письмо, это - письмо Елены к Лолоте; в нем несчастная арестантка
подробно описывает "прощальное" наказание розгами.
Она опять на том же тюремном дворе, что и в первый раз, все перед той
же ужасной скамьей; невольно ее взор упал на кучу пучков розог, которыми
сейчас ее будут наказывать, и она отшатнулась назад, - они ей показались
очень длинными и очень толстыми, а она знает, что ей теперь дадут уже не
тридцать розог, а сорок.
Дело в том, что тюремное начальство, ввиду особенно хорошего поведения
Елены во все время заключения, ходатайствовало перед высшим начальством обосвобождении ее от обязательного перед выходом из тюрьмы наказания розгами вколичестве пятидесяти ударов самое меньшее.
Высшее начатьство отказало в освобождении совсем от наказания, а
разрешило наказать ее сорока розгами, т. е. уменьшило наказание на десять
ударов.
Елена покорно идет к скамейке и сама ложится на нее, только слезыльются градом по щекам.
Вот она привязана и обнажена, как и в первый раз, на глазах гогочущей итолкающейся, чтобы лучше видеть экзекуцию, толпы.
Палач стоит уже с поднятыми розгами и ждет от начальника тюрьмы толькоразрешения начать сечь ее.
Наконец раздается свист розог в воздухе, и ее начинают пороть.Нестерпимая боль заставляет забыть всякий стыд, и Елена кричит,вертится под розгами и невольно принимает бесстыдные положения на глазахсотен зрителей.
Она должна испить чашу до дна. Но это уже конец ее мучениям. Посленаказания ее отводят в одиночную камеру, где ей объявляют, что завтра онабудет выпущена из тюрьмы.
Обратный путь в Кроневипь. Dun.Чвак, чвак, чвак, чвак - чавкают по раскисшей дороге копыта двух мощных тяжеловозов. Пии-утс, пии-утс, пии-утс - меэно скрипит плохо смазанное переднее колесо широкойтелеги. Дзенн, дзенн, дзенн - позванивают в такт цепи, свисающие с двух вертикальных стоек, установленных по сторонам телеги. Дождь. Слякоть. Туман. Унылое однообразие полей. Чвак, чвак, чвак, чвак... Эдвард, о Эдвард! Как радостно звенели копыта коней,уносивших нас из Кроневиля... Чвак, чвак, чвак, чвак... Но вот в пелене мелкого дождяпонемногу проявляются контуры города. Широкоплечий мужчина, сидящий, укутавшись в плащ, рядом с возницей, оборачивается к покрытой рогожами бесформенной куче,возвышающейся посреди телеги.
-Эй, девка, поднимайся. Шарлебург.В его голосе ни злобы, ни тепла, ни грубости, ни лести. Герцогиня или крестьянка, разбойник или епископ - ему все равно. Для него они осужденные, и он обращаетсяодинаково со всеми. Он на службе, он лицо официальное - государственный палач 2-го ранга. Сквозь морось видно, как медленно опускается подъемный мост и одновременно поднимается решетка городских ворот. Их ждут: слухи бегут по дорогам быстрее тюремных колесниц. Вот уже доносится и первый удар ратушного колокола, созывающего горожан на редкое зрелище.- Поднимайся, - снова говорит палач. Он натягивает на голову красный капюшон, требуемый его официальным статусом, а затем сдергивает рогожи со скрючившегося телаи решительно ставит на ноги вверенную ему преступницу. Совершенно нагая, она мелко дрожит - кто знает, от холодного ли дождя, от страха ли перед очередной экзекуцией или от ужаса перед беспросветным будущим ... Палач закрепляет руки девушки концами цепей и, чуть отстранившись, остается стоять. Его мрачная массивная фигура эффектно контрастирует с хрупкой наготой юной преступницы, безвольно обвисшей на цепях между стойками. Через несколько минут колесница вкатывается на мост. Проехав под сводом надвратной башни, она, теперь уже в сопровождении наряда городской стражи, все так же неспешно катит к городской площади. Вокруг мрачного экипажа уже собирается кричащая, свистящая, улюлюкающая толпа - радостно-злобная, возбужденная,наэлектризованная нетерпеливым ожиданием. Привел Господь порадоваться! Будет, что рассказать внукам! Часто ли увидишь, как на городской площади секут молодуюкрасивую женщину, да еще саму герцогиню?! Да, несмотря на перенесенные страдания, она все еще красива. Еще прелестны контуры ее стройного тела, еще не потеряли притягательности все его нежные округлости, еще не свалялись в патлы роскошные золотые волосы, еще не совсем пропал воспетый придворными поэтами загадочныйсапфировый блеск огромных глаз, хотя вокруг них уже образовались мрачные черные круги ...Эдвард, о Эдвард...
Толпа разрастается, беснуется все сильнее. Кто-то кидает в женщину гнилой помидор, но промахивается - красновато-желтая жижа течет по борту телеги. Стража угрожающеощетинивается алебардами: закон запрещает нарушать мрачную эстетику экзекуции недостойными проявлениями народных чувств. Толпа чуть раздается, не переставаябесноваться. Вопли, визг, вонь немытых тел, дух чеснока и пивного перегара...
Она не видит и не слышит толпы. Теперь, после мучительной недели судилища, после двух дней пути и двух уже состоявшихся экзекуций на площадях других городов, еечувства притупились, превратившись в однородное месиво тоски и страха. И все же в тумане отупения всплывает воспоминание. Шарлебург... Здесь они поменяли лошадей.Пока шевалье д' Арзас, преданный друг Эдварда, занимался этой операцией, они пережидали в маленькой местной гостинице. О, как страстно любил ее Эдвард в эти двакоротких часа! Как он был нежен и яростен, ласков и непреклонен... Она, кажется, никогда не испытывала такого полного, такого всеохватного блаженства... Эдвард, оЭдвард... С каким ужасным стуком упала на помост твоя отрубленная голова... Эдвард, о Эдвард...Прогромыхав по булыжнику, колесница останавливается в центре городской площади. Возница, исполняющий заодно и роль глашатая, встает во весь рост и разворачиваетпергамент, на котором записано постановление Судебной Коллегии герцогства Кроневильского. Толпа затихает, и он начинает зачитывать тяжеловесные периоды юридического документа. Малограмотная публика с трудом вылавливает изсложного текста основной смысл.. .Венчаная супруга герцога Кроневильского... прелюбодейная связь с графом Эдвардом де ля Борд, капитаном гвардии... побег... перехвачены в порту Нордзеекасла... Препроводить назад в Кроневиль и передать в руки венценосного супруга... тридцать ударов плетью на центральной площади каждого города по пути следования... да послужит в назидание... дело поднятия нравственности... непрестанное попечение Святой Церкви и светских властей... Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
Голос глашатая замирает. Поднимающийся гомон перекрывает барабанная дробь, и палач взмахивает плетью.«Гааа!» - взревывает толпа, когда плеть, прочертив в воздухе элегантный сектор, врезается в обнаженную спину. И потом еще, раз за разом - «таа!»... «гаа!»... «гаа!»...
в обнаженную спину. И потом еще, раз за разом - «гаа!»... «гаа!»... «гаа!»...«Эй, палач, врежь-ка ей по заднице!» - выкрикивает кто-то, и толпа отзывается радостным смехом предвкушения. Негласные инструкции предписывают палачу удовлетворять законные требования добропорядочных граждан герцогства, поэтому он послушно пускает плеть немного ниже, и она смачно врезается в прелестные округлости ягодиц, что вызывает нестройно-одобрительные вопли горожан. Раз, другой, третий... От каждого такого удара женщина невольно подается вперед, и это движение доставляет зрителям возбуждающее наслаждение. «Давай еще! Еще!» Снова и снова плеть хищно приникает к нежным выпуклостям, охватывая их целиком, от бедра к бедру. «Гаа!», «Хоо!»,«Ииих!» - вопит восхищенная толпа. «А теперь по ляжкам!» - орет какой-то эстет, и палач идет навстречу его изощренному вкусу, с той же жестокой силой влепляя несколько ударов в округлые нагие бедра преступницы. «Гааа!» «А ну-ка, палач, дай ей по передочку! По грешному месту!» - вопит другой любитель изящного, и толпа отзывается одобрительным сальным гоготом. Но палач отвергает эту просьбу, вместо чего сново хлещет несчастную по округлостям благородного зада. В законе ясно сказано, что поркапреступницы, приговоренной к оному наказанию, должна производиться сзади от основания шеи до колен, и он не намерен отступать от предписаний. Он твердо рассчитывает получить через год звание палача 1-го разряда, так что замечания по службе ему совершенно не нужны.
За воплями озверевшей толпы совсем не слышен неумолчный вой истязаемой женщины. Истерзанная, охваченная пламенем жгучей боли, она висит на цепях, не в силах даже дергаться от жестоко жалящих ее тело ударов. Она не считает их, не думает, скоро ли конец - она погружена в муку, слоено в обжигающий кипяток... Только на краю сознания трепещет все тот же неотвязный рефрен: Эдвард, о Эдвард...
Наконец добросовестный палач с неослабевающей силой наносит последний, тридцатый удар и опускает свой жестокий инструмент. Снова прокатывается по площади барабанная дробь. Толпа реагирует на окончание порки взрывом воплей, в которых наряду с восторгом от увиденного слышится сожаление: почему, ну почему всё хорошее так быстро кончается?.. Стража вновь окружает колесницу, она трогается, пересекает площадь и медленно катит по улице к воротам, противоположным тем, через которые въехала. Сопровождающие колесницу горожане жадно разглядывают покрытое свежими рубцами нагое тело, со знанием дела обсуждают их болезненность, склонность к нагноению, долговечность... И снова унылая морось, снова до горизонта поля, поля, поля... Чвак, чвак, чвак, чвак... Когда город окончательно скрывается за пеленой, палач отвязывает преступницу и, уложив ее на дно телеги, укрывает рогожами. Затем он снимает капюшон и, усевшись на облучок рядом с возницей, плотно закутывается в свой плащ. Впереди еще 50 миль дороги. Еще два города по пути, еще две экзекуции.А потом - Кроневиль, где юную герцогиню ждет старый, немощный, патологически жестокий венценосный супруг.
Эдвард, о Эдвард... Чвак, чвак, чвак, чвак...
Опийный мак. Aytor.Границы Тюркистана, или тюркского Каганата смыкались на западе с Византией, на юге с Индией и Персией, на востоке с Китаем. Образование сильной степной державы стало переломным моментом в истории человечества, т.к. до этого средиземноморская и дальневосточная культуры были разобщены.
Изобретение металлического стремени и вьючных упряжек в Каганате позволило купеческим караванам преодолеть пустыню и перевалы. Повелитель Тюркистана Ышбара-хан, сын Ирбиса, презирал всё: и смерть, и жизнь. С насмешливым безразличием смотрел он на верных нукеров, купцов и дворцовую знать. Считал себя почти божественного происхождения и силой заставлял преклоняться перед своим «величием и непоколебимым мужеством», о коих ему без устали нашептывали визири.
Ирбис-хан, его отец, первым попробовал опиум. Сначала зелье научило хана неге отдыха, радости медлительной истомы, освещенной легкими грезами. Философский опий умерил грубость варвара, цивилизировал и утончил дикое естество. У Ышбара опий уже настолько проник во все тело и голову, что начал уродовать их, сделав хана к 30-ти годам больным человеком.Опий считался угощением для избранных. Простым дехканам запрещалось выращивать мак. Преследовали даже за коноплю. Народ был диким, но крепким и сильным, пока из Индии не завезли анашу, которая отполировала тюрков в негативную сторону. Созидательная энергия народа исчезла, испарилась в клубах черного дыма, поэтому власти жестоко карали за курение анаши. Но охота пуще неволи. Кто один раз заразу попробовал, того она уже не отпускала. По здешним обычаям мужчине что-либо делать самому по дому, считалось неприличным. Для этого существовали жены. Вот и отдувались черноокие девушки за мужскую прихоть. Раздевались догола, обмазывали тело кукурузным маслом и бегали среди высоких зарослей, собирая на себя пыльцу. Затем скребками счищали друг с друга противную липкую массу. Мужья в это время, в лучшем случае, стояли на стреме, а в основном - отсиживались в чайхане. Коротали полуденный зной, поджидая жен с добычей.
За сбор анаши преследовали. Нукеры время от времени делали набеги на кишлаки. Пойманных сборщиков сгоняли на байский двор. Там суд короткий: мужчин на плаху под топор. А женщин – как кому повезет. В лучшем случае в гарем к местному чиновнику. А кто постарше - на рабский труд восточному господину. Но палача никто не мог миновать...
Молодой дервиш, паломник спешил на базар, когда его, как и остальных прохожих, ханские нукеры оттеснили к обочине. Копьями погнали к лобному месту, где чинился суд над виновными в незаконной сборе конопли.Чего здесь только не было. Ножи, режущие кожу лоскутами; раскаленное железо в углях; рвущие клещи; буковые клинья, разламывающие кости.
Долговязый сутулый палач деловито раскладывал кожаные плети для порки, размачивая их в деревянном корыте. Вдруг дервиш наткнулся взглядом в девушку среди осужденных и узнал ее. Фарида, его возлюбленная, как она сюда попала? Такая осторожная, тихая, лишний раз глаза на мужчину не поднимет. Вспомнились первые стыдливые ночи, в которых было столько нежности и робких поцелуев.
А теперь... слезы текли из ее глаз безостановочно и бесшумно, как из источника. Дервиш заметил, как безвольно повисли у Фариды руки и ослабли ноги.Широкоскулый судья зачитывал ей приговор:
- Фарида, жена Угора, заслуживает позора и наказания, поскольку виновна в дурном поступке. Ибо зло восторжествовало над дарованной ей Небом скромностью и стыдливостью. Изгнание из Согдианы и сорок плетей, - кивнул он палачу и отошел к следующей жертве.
При этом приговоре Фарида вздрогнула, силы окончательно оставили ее. Каждую секунду ужас в глазах все увеличивался. Девушка скорчилась, лицо покрылось красными пятнами, затем окаменело. Палач подхватил ее на руки и разложил на войлоке. Его подручные спустили шаровары до щиколоток и обнажили спину. Растянули молодое гибкое тело за руки и за ноги.
- Я вытрясу твою сумасбродную душонку, - пообещал долговязый и замахнулся плетью.Вначале удары казались терпимыми. Обнаженное тело покоилось на ложе, а ясные глаза даже чуть улыбались невидимому. Это были трогательные движения девочки, старающейся избежать слишком сильных тумаков. По видимости, палач только пробовал силы, исполняя своеобразную прелюдию. Но продолжалось это недолго. И вот уже резкий крик вырвался из искривленного рта. Тонкая струйка крови сбежала по спине, рисуя на ней, как по иронии судьбы, сладострастную линию бедер. Плеть издавала «шьють-шьють» и тотчас впивалась в нежную мякоть.
Фарида вскинула голову от боли и увидела бывшего возлюбленного. Но, не успела обрадоваться, как подряд несколько ударов легли на порядком исхлестанный зад. К издаваемому вою присоединились ужасные проклятия и жалобы Всевышнему. Её карие глаза неутомимо следили за полетом плетки, то и дело реющей над головой. Черты исхудалого скуластого лица свело судорожной гримасой.Дервиш крепко сжал посох. Все наказание он промолчал, сглатывая слюну от беспомощности. К сожалению, помочь любимой, облегчить ее страдание, при всем желании, он не мог.Суставы Фариды трещали, как судно, попавшее в бурю.
- Держи девку, крепче, - предупредил палач своего помощника, - следи, как бы она ногтями глаза себе не выцарапала. И рот заткни, не люблю я бабьего воя.
Несчастная тем временем совсем потускнела. Сквозь полуприкрытые веки виднелась лишь узкая белая полоска зрачков, легкая пена выступила на губах. Выражение ужасного страдания, тем более ужасного, что оно было безмолвным, разлилось на ее скорбном лице. Только изредка Фарида обращалась к мучителю глазами, дабы он внял мольбам и послал ей скорую смерть.Но картина страдания возбуждала в палаче новые желания. На четвертом десятке горло девушки засвистело, а бока вздымались. От них шел пар. Матовая кожа окрасилась кармином. Казалось, конца и края не видно ее страданиям. Удары щедро распределялись по всему низу. Фарида распласталась обессиленная, под ударами тяжелой плети.
- Шабаш! - прокричал палач и потянулся к кувшину.
Дервиш подошел ближе. Истерзанное тело покоилось без движений. Лицо, как глина, уткнулось в войлок. Монах нагнулся и взял нежную руку. Пульс еле прощупывался. Но губы зашевелились.
- Да жива она, жива. Бабы все живучие. Воин скорее концы отдаст, чем эти длиннохвостые. Забирай ее, и убирайтесь отсюда.
А рядом в это время раздался оглушительный крик. Молоденькую девушку били по заднице в четыре руки маленькими деревянными лопатками на длинных ручках, по китайскому типу. Кого-то недалеко стегали прутьями. А кому-то достался кнут. Вой на лобном месте стоял страшный.Будто издеваясь, на месте экзекуции рос пышный куст жасмина. Человеческая кровь светилась бурыми красными пятнами на белых цветках, а также окропляла кораллово-розовую жимолость, примостившуюся неподалеку. Маленькие кусочки кожи и мяса, отлетавшие от ударов кнута прицеплялись то там, то здесь к листьям и веточкам.
Поникшие тюрки скользили в луже, заметно изменившей цвет и увеличивающейся в размерах. Воздух и деревья были полны мух, которые противно жужжали, опьяненные запахом крови. Ноги увязали в размякшей, словно после кровавого дождя земле. Отвратительный запах бойни, господствовавший над всеми другими ароматами, переворачивал внутренности и вызывал животную рвоту.Вот приближается новый палач, и толпа в ужасе отпрянула от него. За волосы он тащил мужскую голову, которая черной бородой цеплялась за придорожные колючки.
- Это муж ее - Урага, - пояснил палач дервишу.
У того в ужасе встали волосы дыбом, и он поспешил отправиться вон из этого ада. Вскинул Фариду на руки - и вперед, в благословенный, тихий Восток. Где:
Знать Египта заполнила ложи.Во дворце меж песчаных пустыньБич из гитопотамовой кожи,
Как удав, обвивает рабынь.
Не со змеем танцует ли жрица?Не казнят ли бездельных воров?Нет - нагие потомки СновидцаИзнывают под игом врагов.
Со свинчаткой в раздвоенном жале,С эластичною хваткой колецКнут витками калёной спиралиОставляет округлый рубец.
Мухи щупают каждую мету.Порка девушек чуждых кровей-Это жертва угодная Сету,Чьё дыхание - злой суховей.
Зверобоги лютуют в низине.Но настал предначертанный год:По волнам в тростниковой корзинеПриближается страшный исход.
Картина мучительства не прошла даром и для властителя степной державы. Пока народ изнывал в страданиях, опий медленно очистил Ышбара от его мужского начала. Освободил от сексуальной одержимости, обременяющее гордое и воистину сильное когда-то тело.
Соседи начали прибирать потихоньку к рукам угодья в низовьях Сырдарьи, пользовались слабостью тюркского властителя. А владыка так и не понял благоразумный закон опия. Переступил порог дозы и жестоко за это поплатился. Ясная голова его помутилась. Сначала от нее отлетела мудрая философия востока, которую в Ышбара-хана вдалбливали с детства. Пульсация крови стала неправильной. Хану стали изменять азиатское хладнокровие и благородное горделивое мужество. Огромную страну наполнили шпионы и палачи. Огонь неуемного потребления опиумного зелья сжигал и раскалял добела его внутренности. Всюду мерещились заговор и измена. Людей казнили десятками. Прошло еще немного времени, и властитель мало чем отличался от простого дехканина. Его внутренние соки иссякли, многие органы не функционировали, приближалась смерть, а с ней и закат империи.
Отрывки из книги Дмитрия Суслина "Роза в цепях" Содержащие описаниедушевных терзаний юной рабыни приговорённой к порке розгами и ожидающей наказания.
...В розарии, среди этих девушек, жила и работала Актис. Ей было уже почтишестнадцать лет, и из девочки-подростка она превратилась в стройную ипривлекательную девушку с кротким и грустным взором. Ей, можно сказать,повезло, что хозяйка распорядилась отправить рабыню в розарий. Работа здесьхотя и была тяжелой и кропотливой, все-таки избавляла девушек и всехработающих в цветнике от частого общения с матроной. Видели они ее лишь вовремя ужина, когда та почти не обращала на них внимания, так коротка была ихмиссия.
Когда же Деция Фабия сама появлялась среди цветов и фонтанов, девушкамстрого-настрого приказывалось не показываться ей на глаза. И, хотя за то время,что Актис провела в этом доме, были случаи сурового наказания плетьмицветочниц, девушку эта участь, к счастью, пока обходила.
Гораздо меньше повезло Микдонии, рабыне, купленной вместе с Актис. Она сталаслужанкой в личных покоях Фабии. А всем известна жестокость знатныхримлянок по отношению к своим прислужницам. Фабия не была исключением.Для того, чтобы высечь рабыню, ей вполне достаточным основанием служилонедовольство своей собственной внешностью после особо разгульно проведеннойночи, или другой какой-нибудь пустяк. У нее существовало даже правило, в силукоторого рабыни, занимаясь прической своей госпожи, должны были оставатьсяполуобнаженными, чтобы в случае малейшей погрешности, происшедшейвследствие незначительной неловкости, быть готовыми к тому количеству ударов,которое заблагорассудится назначить пришедшей в негодование Фабии. Еслислучалось так, что прислужники разбивали или что-то роняли на пол, то заранеемогли рассчитывать на самую ужасную порку, которая иногда дажепроизводилась в присутствии гостей, что составляло со стороны хозяйкиособенное желание доставить уже собравшейся публике приятное развлечение. И
крайне благодарны были ей гости за предоставленное им зрелище, когдаобнаженную рабыню за косы подвешивали к косяку двери и, визжащую от боли,секли розгами.
Актис избежала той горькой участи, что досталась Микдонии. Уже девятьмесяцев работала она в розарии и стала такой хорошенькой, что старшийсадовник стал относиться к ней с некоторой симпатией и даже не столь сильнозагружал её работой, как остальных. С девушками у Актис сложились довольно-таки нормальные отношения, хотя те начали завидовать ее красоте истановившемуся привилегированным положению.
Когда шумная компания повернула направо по дорожке, огибавшей густыекусты, куда-то спешившая рабыня столкнулась со своей госпожой. Фабия, чутьне упав от столкновения, некоторое время не могла произнести и слова отнеожиданного происшествия. Перед хозяйкой растерянно глядя на гостей,одетых в богатые и изысканные одежды, стояла Актис.
— Проклятая девка! — вскричала Фабия. — Куда ты несешься! — Госпожа,побагровев от гнева, сделала два шага к Актис и наотмашь ударила ее по лицу.Вмиг прекрасные глаза девушки наполнились слезами.
— Так куда ты спешила? — спросила матрона, с ненавистью глядя на невольницу.
— Корнелий, старший садовник, послал меня за вином, — прошептала Актис. —Моя госпожа, простите вашу верную рабыню...
Корнелий был любимцем Фабии. В городе болтали, что он родился от связи дедаФабии с чернокожей еврейкой, рабыней, прислуживающей в покоях господскогодома.
— Ты осрамила меня перед гостями и за это ты почтишь нас вечером своимприсутствием на нашем пиру! — Фабия многозначительно обвела взглядом
столпившуюся вокруг нее компанию гостей. — Сегодня ты будешь наказанарозгами. Иди прочь и скажи Корнелию, чтобы он лучше поливал цветы, чемзаливал свою глотку вином.
Актис потупив взор, стояла перед Фабией.
— Ступай! — повторила еще раз матрона и повернулась к гостям. Актис, опустивглаза, побежала к домику, и через мгновение ее стройная фигура скрылась извида.
Леонид, уже изрядно подвыпивший, обнявшись с двумя приятелями — толстымТраквиллом и рыжебородым мужчиной — стоял позади разгневанной жены.
— На эту красотку, затмившую весь розарий, пожалуй, стоило посмотреть, друзьямои, — проговорил легат. — Моя дорогая женушка позабавила нас. Она не толькопоказала вам цветущее царство, — господин обвел рукой цветник, — но и дала вамвозможность насладиться тем божественным цветком, только что упорхнувшим отнас.
А в это время старший садовник, почесывая живот и широко зевая, сидел натюфяке. Он долго выговаривал Актис за ее оплошность. Мало того, что он осталсябез вина, да к тому же и она будет наказана из-за своей глупости. Корнелий,отругав девушку, взмахом руки отправил прочь.
Актис села на землю, дышавшую теплом, рядом с той белокурой девушкой, скоторой она работала днем при обрезке цветов с кустарников. Заметив, что Актисчем-то расстроена, соседка поинтересовалась:
— Что с тобой? Тебя кто-то обидел?
Актис молчала. Ее длинные ресницы подрагивали от волнения. Работая иглой, онато и дело укалывала себе пальцы. Наконец, не выдержав терзавшей ее душубеды. Актис произнесла:
— Госпожа обещала наказать меня розгами перед гостями.
И она поведала подружке о происшествии в розарии, сетуя на свою оплошность.Белокурая девушка внимательно слушала рассказ, с тоской и жалостью глядя наАктис. Другие рабыни не обращали внимания на них, занятые своей работой.
— Есть один выход... — задумчиво молвила подружка Актис, когда рассказ былокончен. — Попробуй попросить кого-нибудь из гостей заступиться за тебя...
Появился шанс избавиться от наказания, и Актис воспрянула духом. Он былслишком мал, но все-таки вселял в девушку маленькую надежду.Затем Корнелий повел невольниц к дому. Актис шла по утоптанной дорожке,моля богов избавить ее от стыда и позора. Она была словно в жару. Лицо жглоогнем, а в висках бешено стучало. Мысли суматошно кружились в ее голове. Вот идом. Что ждет Актис впереди?
Фабия с удовольствием заметила, как досадившая ей днем девчонка дрожит, сужасом и мольбой глядя на свою госпожу. В ответ Фабия лишь презрительноусмехнулась. Девушки, покинув столовую, все, кроме несчастной Актис, побежалив свои покои. Актис же сразу за дверью задержали два раба и, остановив ее,дрожащую от страха, стали ждать, когда рабыня понадобится госпоже. Вслед зацветочницами вошли одетые в зеленые персидские кафтаны рабы с подносами....Фабия восприняла такое равнодушие, как предательство и вся кипела отнегодования. Она стала искать, на ком бы выместить зло, и тут же вспомнила обАктис. Фабия знаком подозвала к себе Рупия — вольноотпущенника иповеренного своего дома и велела позвать палачей и привести для наказаниярабыню.
— Друзья мои, — обратилась она к гостям, — и ты, Леонид, нежно любимый мойсупруг. Я думаю, что как раз наступило время, чтобы наказать дерзкую инепослушную рабыню за поступок, свидетелями которого вы были сегодня днем врозарии.
Гости, из чьих голов винные пары давно уж прогнали какие-либо мысли о
милосердии, дружно завопили, приветствуя такое развлечение.Прошло уже много времени, как начался пир, а за Актис все не приходили.Девушка уже стала надеяться, что про нее забыли. Она ловила на себеравнодушные взгляды слуг, сновавших туда-сюда, меняющих блюда с едой инапитки. Где-то на кухне шумел повар, громко раздавая затрещины визжащимповарятам. Два чернокожих палача все время стояли с рабыней, но даже они ниразу не взглянули на нее. Их взгляды были направлены в стену. Огромныемускулы замерли в напряжении, тела не сделали ни одного движения, лишь ихноздри, огромные, как пещеры, раздувались и сопели, ловя воздух. Актис сиделау их ног и молила богов о спасении. Такого ужаса и страха, как сейчас, она неиспытывала еще ни разу в жизни. Её кожа, нежная, как лепестки розы, мелкодрожала в предчувствии страшных обжигающих ударов. Прическа будто самасобой растрепалась, а платье на груди промокло от слез. Страх и ужас владелималенькой рабыней. Актис готова была сойти с ума. Время словно остановилось. Аона, как зверек, пойманный в сети, вздрагивала от каждого взрыва хохота,раздававшегося в зале, где шел пир. Актис не слыхала последних слов Фабии, нокогда после громких криков, в прихожую ворвался Рупий, она поняла, что еечеред быть игрушкой в этом веселье наступил.
Рабыня, внезапно успокоившись, но с бьющимся от волнения сердцем,последовала за вольноотпущенником.
Когда Актис ввели к пирующим, девушку встретили возбужденные взглядыгостей и холодная надменность Фабии. От отчаяния у Актис закружилась голова,но она, взяв себя в руки, громко стала умолять хозяйку пощадить ее и ненаказывать столь строго.
— Госпожа, — мягким красивым голосом молила девушка, — ради всех богов,пощадите вашу верную рабыню. Сжальтесь надо мной, не наказывайте такжестоко, ведь я только изо всех сил старалась угодить вам...
— Замолчи, мерзавка! — Фабия словно ничего не слышала. — Я никогда не
откладываю своих приказаний. Для тебя это будет хороший урок, и в будущем тысто раз подумаешь перед тем, чтобы что-нибудь сделать.
Рабыня, осмотревшись вокруг себя, увидала красивого юношу. Он с изумлением икаким-то, как показалось Актис, сочувствием смотрел на девушку. Это был ТитВеций Валерий. Правда, Актис этого не знала и, бросившись перед ним на колени,стала умолять дорогого гостя заступиться за нее перед госпожой. Это былопоследнее средство. Тут может быть только лишь одна попытка...
У римлян испокон веков существовал обычай: когда раб, приговоренный кнаказанию, просит защиты у пришедшего к его хозяину гостя, гость пожалеетраба — что случаюсь совсем не часто, — и хозяин по его просьбе сменит гнев намилость. Иначе он поступить не может. Своим отказом он бросит вызов богам, и темогут отвернуться от нарушившего старый закон, не занесенный в двенадцатьтаблиц, но тем не менее действующий. Но просить можно было только во времязастолья, только один раз и только одного гостя. И Актис решила воспользоваться таким правом.
— Господин! — Сквозь слезы обратилась она к Валерию. — Ты так молод, и у тебятакие добрые глаза... Заступись за несчастную невольницу, которой грозитстрашное наказание за ничтожную вину... Помоги мне избежать ужасной участи... — Дядюшка, — сказал Валерий, — и ты любимая тетушка, — в этом местеВалерий послал Фабии особенно горячий и томный взгляд, — я прошу васпощадить эту провинившуюся рабыню, которая расстроила вас. Я уверен, что этадевушка раскаялась в своем поступке и впредь не сделает ничего худого в вашемдоме. Пусть наш праздник не будет омрачен чьим-то страданием.
— Ты прав, — ответила Фабия и обратилась к гостям: — Друзья, для нас волякаждого из вас — закон. Поэтому мы отменяем то наказание, что заслужила этанедостойная рабыня, и прощаем ее.
Отрывок с описанием порки служанки из книги "Месть амазонки"
Эльхана Аскерова.
- Милая, может, ограничимся простой поркой? - спросил Тигр, внутренне давясьот смеха.
- Мне больше хочется посмотреть, какого цвета то дерьмо, что течёт в её жилахвместо крови, - кровожадно ответила Лин, поглаживая ладонью кинжал.
- Госпожа, пощадите! Умоляю! - в очередной раз взвыла служанка, на коленяхотползая назад.
- Госпожа, может, и вправду просто высечем её и дело с концом? - задумчивопроворчал Санти, которому этот спектакль уже начал надоедать. Посетители взале стати шуметь по поводу того, что их некому обслуживать.
- Только с условием, - повернулась к нему Лин. - Я выдеру эту корову сама, а всетвои служанки будут на это смотреть.
- Зачем? - не понял Санти.
- Для острастки. Чтобы знали, на кого рот разевают, - непреклонно ответилаЛин.
Услышав, что порка будет публичной, испуганная служанка снова залиласьслезами. После такого позора товарки просто заклюют её. Ведь она громче всехобещала поставить маленькую нахалку на место. А получилось всё с точностью донаоборот.
Удивлённо пожав плечами, Санти растерянно глянул на стоящего в стороне воинаи, чуть подумав, кивнул:
- Ну, если вы так настаиваете, госпожа, то я согласен. Вас оскорбили, значит, вы всвоём праве.
- Хозяин! - в очередной раз взвыла служанка.
- Заткнись, - отмахнулся Санти. - Думать надо было, когда рот открывала. Атеперь молись, чтобы она тебе глотку не перерезала, - ответил он, направляясь кдверям в общий зал.
Выйдя в зал, он командирским рыком выгнал всех служанок на задний двор ипринялся сам обслуживать посетителей. Благо в такое время их было не много.Дождавшись, когда в коридоре соберутся все служанки, Лин ухватилапровинившуюся девку за волосы и, уткнув ей в горло кинжал, мрачно приказала:
- Шевели задницей, корова, и не пытайся дёргаться. Дай мне только повод, и ятебе глотку от уха до уха перережу.
Вздрогнув от такого обещания, произнесённого ровным, уверенным голосом,служанка покорно поплелась следом за крошечной воительницей. Согнувшисьпочти пополам, она семенила рядом с девушкой, пытаясь отодвинуться подальшеот острого, как бритва, кинжала. Следом за ними, удивлённо переглядываясь,потянулись и остальные служанки харчевни.
Пропустив их вперёд, Тигр медленно двинулся следом, пряча усмешку в уголкахгуб. Дела у Санти шли в гору, и он, к трём уже работавшим, нанял ещё четырёхслужанок и подавальщиц. Работа нашлась всем. Среди новеньких была ивиновница этого переполоха.
Выйдя на задний двор, Лин подтащила служанку к коновязи и, одним взмахомотхватив кусок от старых, брошенных за ненадобностью вожжей, ловкопривязала женщину к бревну за запястья. Сунув кинжал в ножны, девушкабыстро зашла на конюшню и, сняв со стены плеть из сыромятной кожи, вернулась
обратно.
Стоя в полусогнутом положении, служанка то и дело оглядывалась через плечо,надеясь рассмотреть, что происходит у неё за спиной. Увидев возвращающуюся сплетью Лин, служанка охнула и в очередной раз залилась слезами.
Подойдя к коновязи, Лин ловко задрала служаке подол, натянув его ей на плечи,и, снова выхватив кинжал, срезала набедренную повязку, даже не поцарапавкожу. Всё это она проделала так ловко, словно всю жизнь этим занималась. Убравкинжал, девушка отступила назад и, примериваясь, несколько раз взмахнулаплетью.
- Эта тварь осмелилась оскорбить свободную женщину воина. Её хозяин упросилменя не убивать её, ограничившись поркой. Сейчас вы все увидите, что бывает стеми, кто не уважает свободных воинов, - громко произнесла Лин и нанеслапервый удар.
Витая плеть из сыромятной кожи обласкала пышные ягодицы служанки, оставивна белой коже толстый багровый рубец. Визг служанки больше напоминал визгсвиньи, которой оттоптали ногу, чем крик человека. Удары сыпались на задслужанки как горох из прохудившегося мешка. Лин старалась вовсю.
Экзекуция длилась минут пятнадцать. Всё это время служанка продолжалавизжать и вертеть задом, пытаясь увернуться от очередного удара. Даже Тигру, вдуше потешавшемуся над этим действом, стало жаль незадачливую дурёху.Нанеся очередной удар, Лин внимательно осмотрела дело своих рук, с довольнымвидом кивнув, спросила:
- Ну что, корова? Всё поняла или ещё добавить? Для памяти. А то смотри, я ещёне устала.
- Я поняла, поняла, госпожа! - завопила служанка осипшим от крика голосом. -Пощадите, госпожа, я и так неделю сидеть не смогу. Я всё уже поняла. Отпустите.
- Отпущу, когда сочту нужным, - резко ответила ей Лин, отвесив ещё один удар.
Повернувшись к перепуганным служанкам, девушка обвела их мрачным,кровожадным взглядом и, криво усмехнувшись, спросила:
- Ну, кто тут ещё считает себя лучше меня? Кто решил, что я не пара своемувоину?
Растерянно охнув, служанки сбились в кучу, со страхом глядя на эту маленькуюубийцу. В этот момент они живо напомнили Лин перепуганное овечье стадо. Дажеблеяли, отрицательно мотая головами, точно так же.
- Пошли прочь, курицы, - рявкнула на них Лин, взмахнув для острастки плетью.
Испуганно взвизгнув, служанки бросились врассыпную, чуть не сбив стоявшего вдверях Тигра с ног. Воин едва успел отскочить в сторону. Обойдя коновязь, Линперерезала ремни, стягивавшие запястья служанки и, вытянув её напоследокплетью, проворчала:
- Проваливай и не смей больше хамить мне, иначе вообще шкуру спущу.
Охнув, наказанная служанка в очередной раз заплакала и медленно поплелась вхарчевню, неуклюже одёргивая подол.
Вернув плеть на место, Лин подошла к Тигру и, уперевшись кулачками в бёдра,воинственно вскинула подбородок:- Запомни. Это был первый и последний раз, когда я позволила тебе любоватьсяпосторонней задницей.
Письмо претора Клавдия сенатору Антонию
На форуме был установлен позорный столб для наказания преступников. К Лидии подошли двое легионеров и взяли ее за плечи, однако рабыня попросила меня расковать ей руки чтобы она могла раздеться сама. Я кивнул головой и с рук девушки сняли цепи. Гремя ножными кандалами, Лидия подошла к столбу, распахнула и сбросила плащ. Девушка стояла передо мной только в белой набедренной повязке и я с удовольствием рассматривал ее тело. У рабыни был плоский живот с выступающими кубиками пресса, крепкие мускулистые ноги, натренированные тяжелой работой и тугие крепкие груди с торчащими от возбуждения сосками.
Девушка сама подошла к столбу, повернулась спиной к нам и вытянула руки над головой, чтобы легионеры привязали их к концу столба. Я объявил рабыне о том, что ейпредстоит получить четыре дюжины ударов бичом, на что девушка покорно кивнула и максимально попыталась расслабить тело. Легионеры, обмениваясь шутками, сталипо обе стороны от Лидии и взяли в руки бичи из кожи с вплетенными металлическими пластинами. Я приказал начать бичевание.
Первые же удары прочертили на спине рабыни кровавые полосы, рассекая кожу, однако Лидия молча стиснула зубы и пыталась не двигаться, расслабляя мышцы. «Она у меняпривычна к порке» - сказал стоящий рядом Юлий, однако я выразил сомнение в том, что наказуемая долго сможет молчать.
Первая дюжина ударов располосовала спину рабыни, по которой засочилась кровь, капая на белоснежную повязку. Лидии дали глотнуть воды и я продолжил наказание.
Вторая дюжина ударов превратила спину девушки в сплошную кровавую рану, и рабыня уже не могла удержаться, вскрикивая после каждого удара. Ей снова дали воды, смочили голову и начали третью дюжину. На этот раз бичи попадали уже по ранам, кожа на спине висела лоскутами, поэтому опытные легионеры били реже, давая девушке отдохнуть после каждого удара. Лидия дергалась, вздрагивали сильные мышцы, ее тело бросало в стороны, а из горла вырывался вопль ужасной боли. После третьей дюжины я приказал сделать некоторый перерыв для того чтобы рабыня могла собраться с силами, а также приказал сменить бичи на длинные плети, без металлических вкраплений.
Из носилок выглянули горящие глаза Октавии:
- Господин претор, Вы же отказали в снисхождении этой воровке!
- Милая моя Октавия! - ответил я, - в порке не стоит переусердствовать, иначе у рабыни останется меньше сил и она меньше промучается на столбе. Вы ведь не хотите этого?
По моей команде порка Лидии продолжилась. Несмотря на облегченные плети, рабыня выла почти постоянно, искусав губы в кровь, ее голова металась, ноги подкосились, идевушка повисла на привязанных руках. Выдав последнюю дюжину, легионеры отвязали руки наказуемой, и та упала ничком на плиты форума.
Плавание Боодиции (отрывок)
Едва ступив, в свою очередь, за дверь, мисс Смайт первым делом заперла её, после чего обернулась к застывшей у стола посреди комнаты Лили:
- Знаете, я вам даже благодарна, юная леди. Вы избавили меня от малейших сомнений в том, как мне поступить. Такого классического, хрестоматийного случая я давно не припомню. Нет, если бы я теперь не сделала того, что сделаю через пару минут, меня следовало бы, по справедливости, рассчитать сейчас же, немедленно. Вас предупреждали, юная леди?
- Но я только хотела предупредить мистера...
- Разумеется, я не спорю. Я вас спрашиваю, вас предупреждали?
- Предупреждали, но...
- Вот и отлично. Раздевайтесь.
- И не подумаю, - Лили сделала несколько шагов, чтобы между нею и миссис Смайт оказался стол, - мне шестнадцать лет...
- Это я слышала. Подискутировать хотите, мисс Лилиан? Что ж, и это неплохо - мне не повредит остыть ещё немного. У меня правило, мисс Лилиан: никогда не пороть, когда я ещё очень сердита.
У Лили ёкнуло сердце: и она, и мисс Смайт и до сих пор прекрасно знали, о чём идёт речь, но теперь ключевое слово впервые было произнесено открыто.
- Я не оговорилась в зале, мисс Лилиан: наказание – это лечение от греха, а лекарь не должен быть сердит. А возраст самый подходящий. Если хотите знать, девушек вашеговозраста мне приходилось наказывать чаще, чем одиннадцати-двенадцатилетних. Девушки вашего возраста, мисс Лилиан, особенно склонны самовольничать и одновременно начинают проявлять интерес - она поджала губы и выговорилапоследующие слова как нечто если не неприличное, то уж точно рискованное, - к противоположному полу. Опасная смесь, мисс Лилиан, приводящая к опасным поступкам. Рим не был построен за день, первородный грех время от времени поднимает и будет поднимать голову, и лучшего лекарства от него, чем розга, ещё не придумали (примечание автора: простите, у меня нет лучшего переезда английского therod - вообще говоря, оно означает не собственно розгу, а орудие наказания вообще, жезл, пастушеский посох, словом, то, что царь Соломон советовал не беречь). Повторяю, Вы будете не самой старшей из девушек, которых мне приходилось приводить в чувство и возвращать из облаков на землю... но должна заметить, что Вы делаете всё, чтобы стать самойсурово наказанной.
- Но мой отец...
- Сэр Алджернон Фицроберт доверил мне Ваше воспитание на время путешествия и на несколько последующих месяцев в имении Вашего дядюшки - до Вашего поступления в пансион. Неужели Вы думаете, что если я опишу ему Ваше поведение в течение последних нескольких дней, и особенно упомяну о том, какие песни, при каких обстоятельствах и в чьей компании Вы изволили предпочесть хоралам, он не одобрит мои действия? У меня хорошая память, мисс Лилиан, я не постесняюсь процитировать пару пассажей - письменно, разумеется, язык у меня не повернётся.
-Я не собиралась...
- Мисс Лилиан, разговаривать мы можем долго, но сейчас мне нужны не ваши доводы, а ваши голые... бёдра.
Слово «ягодицы» было абсолютно неприличным в устах дамы, не говоря уже о более грубых синонимах того же термина, но опять и мисс Смайт, и Лили прекрасно поняли, что имеется в виду.
- Так как, будете делать то, что велят? - мисс Смайт сделала несколько шагов в сторону Лили, обходя стол против часовой стрелки. Лили немедленно двинулась в том же направлении, сохраняя препятствие между собой и мисс Смайт:
- Я... я не дамся. Я не хочу...
Мисс Смайт, однако ж, обошла стол вовсе не для того, чтобы гоняться за ней по каюте. Вместо этого она подошла к шнурку звонка, ведущего в каютку Бренды и Мэвис:
- Мисс Лилиан, давайте так. Если Вы подчиняетесь добровольно, то, кроме нас двоих, всем остальным незачем знать то, что их не касается. Если Вы упорствуете ещё хотьсекунду, я зову служанок. Вы сомневаетесь в том, что три взрослых женщины справятся с шестнадцатилетней девчонкой? Вы, кажется, могли убедиться, что я и одна сильнее вас. И в этом случае я не могу обещать, что по кораблю не поползут слухи...
Об этом невозможно было даже думать. Лили молча присела на кровать и закрыла лицо руками.
- Вот и славно, я знала, что вы, в сущности, умная девушка. Снимайте платье, снимайте корсет, снимайте панталоны, рубашку можете оставить, а сверху наденьте-ка, пожалуйста,вот это - она запустила руку в ванную и бросила на кровать рядом с Лили купальный халат. Задом наперёд, пожалуйста. Вам со шнуровкой помочь?
- Спасибо, справлюсь, - прошипела Лили, начиная с отвращением выполнять приказание.
- Как хотите. Не стесняйтесь, я на вас не смотрю... пока.Она действительно удалилась в свою половину каюты и с громким хлопком открыла чемодан.
Аккуратно складывая панталоны на стуле, Лили вдруг вспомнила только что слышанную матросскую песенку и сообразила, что сама оказалась - хотя и совсем по другимпричинам - в положении Дэйзи Доусон, которая, по словам старины боцмана, ходит без панталон. При всём ужасе своего положения, она не смогла подавить нервный смешок.
- Смейтесь, смейтесь, пока можете, - откликнулась мисс Смайт, - через десять минут вы у меня смеяться не будете.Готовы, юная леди?Она появилась в проёме арки, держа в руках не особо длинный, но толстенный и жёсткий кожаный ремень, разрезанный на пол-длины на три узких ремешка – ранний вариант шотландского тоуза. Лили, конечно, не знала этого термина, но сама ситуация показалась ей настолько неестественной, что она не смогла удержаться от вопроса:
- Мисс Смайт... подождите, только одну минутку. Вы упаковали эту га... эту вещь в багаж... Вы должны были сделать это ещё в Калькутте, больше негде... Но вы же не могли тогда знать, что я дам вам повод... Мы знакомы-то были всего три недели... Зачем же?
- Зубы мне пытаетесь заговорить, мисс Лилиан? Хорошо, последний раз отвечаю. Эта вещь, как Вы изволили выразиться, путешествует со мной уже лет десять и оказаласьсовершенно неоценимой ещё в пансионе для юных девиц, который я держала в Баркшире. Для вас, наверное, я предпочла бы розги, но здесь их взять неоткуда. Что-то мнеговорит, что в Англии наверстаем. Предупреждаю вас: такой ремень - это больнее, чем иные розги. А девушку, которую, скорее всего, придётся пороть, я вижу на второй час, а не то что день, знакомства.
- Так, мисс Лилиан, ещё пара слов. Я примерно представляю Ваш характер. Вы своевольны, избалованы и капризны. Такие девушки редко терпят наказание храбро, когда приходит время расплачиваться - обычно они вырываются, орут, извиваются, уворачиваются и дрыгают ногами. Тем более, что после всех ваших художеств меньше дюжины я вам всыпать просто не могу... Я предпочла бы привязать вас, но в каюте не к чему. Стол круглый, кровать привинчена, мне даже не уложить вас поперёк, кресла слишком низкие. Ложитесь на кровать во весь рост, но предупреждаю: не советую слишком сильно извиваться - если ремешки захлестнут на бок, это гораздо больнее, и могут быть ссадины, до крови. Что до криков, то обычно я наказываю за них лишними ударами, но... в данном случае кричать не в ваших интересах. На корабле не очень-тотолстые перегородки, мисс Лилиан. Всё ясно? Я спрашиваю: всё ясно?
- Ясно. Я не буду кричать и не буду извиваться, - Лили чувствовала себя глубоко оскорблённой. Раз уж от неприятностей не отвертеться, то она, Лили Фицроберт,выдержит их с достоинством. Честь несчётных поколений Фицробертов - начиная от того Робера, который когда-то высадился в Сассексе в армии герцога Вильгельма, и его сына,первого фис-де-Робера, - требовала защиты... конечно, лучше бы защищать её другим способом, но не всегда приходится выбирать...
- Это мы посмотрим. Ногами можете дрыгать - мне не мешает. А вот руки я вам всё-таки свяжу. Для вашей же пользы - поверьте моему опыту, иначе вы будете закрываться ими (она сделала ударение на слове «будете»), на руках будут следы, и эти следы будут видны несколько дней... - и, неожиданно повысив голос, закончила фразу почти криком: - Руки, мисс Лилиан!
Лили, стоявшая с опущенной головой и руками за спиной, с удивившей её саму покорностью протянула руки вперёд и почувствовала, как их неожиданно крепко связывают вместе чем-то мягким, но прочным. Лили очень старалась храбриться,но эта деловитая основательность подготовки, эти постоянные намёки на то, что влетит ей, похоже, очень здорово, и эта ледяная вежливость - как можно быть таким вежливым счеловеком, которого через минуту будешь бить как следует? - начинали действовать на неё сильнее, чем она ожидала. Дурацкий халат задом наперёд тоже не способствовалсамоуважению - Лили видела себя в высоком зеркале на стене каюты, и зрелище было более чем конфузное.Железные пальцы мисс Смайт крепко взяли её за плечо (Лили опять машинально отметила этот контраст вежливости слов и жёсткости действий) и подтолкнули к кровати. Устроившись поудобнее и вытянув связанные руки перед собой, Лили попыталась загрести ими подушку - кажется, закусить её будет не лишним. Мисс Смайт коротким движением помогла ей, выпрямилась, глубоко вздохнула и объявила:
- Ну что ж, дюжина. Так и быть, я буду считать сама. Ну, мисс Лилиан, я щадила вашу стыдливость, сколько могла, но теперь - пора!
С этими словами она деловито распахнула и так полуоткрытый сзади халат (попробуйте застегнуть халат, надетый задом наперёд) и чуть задрала рубашку Лили, открывая поледействия.
- Мисс Смайт...
- Нет уж, юная леди, разговоры кончены. Теперь пусть говорит ремень. РАЗ!!!
Она явно вложила в удар всю свою недюжинную силу, всю целеустремлённость и весь остаток злости. Острая, неожиданно злая тройная боль от трёх ремешков (причём,разумеется, отнюдь не в бёдрах, а сменно в той части тела, которую мисс Смайт постеснялась назвать своим именем) заставила Лили задохнуться на минутку, вцепившись зубами в подушку.
- Вот так-то, мисс Лилиан. А ну-ка... - она отступила назад, сделала резкий шаг вперёд и одновременно с шагом опять изо всей силы, скорее с треском, чем со шлепком, опустиларемешки на беззащитную плоть своей подопечной. - ДВА!Лили не была совсем уж новичком в таких делах - мало кто из её современниц, не говоря уже о современниках, того же возраста мог бы этим похвастаться. Но платяная щётка в руках добрейшей мисс Шарпли, её первой, ещё доиндийской гувернантки (поперёк колен которой Лили - некоторые вещи не меняются - чаще всего оказывалась как раз за враньё иизлишнюю самостоятельность) относилась к происходящему сейчас примерно так, как ласковые волны, выкатывающиеся на пляжи Брайтона или Борнмута - к девяти балльному шторму «ревущих сороковых».
Кстати, о шторме. Корабль явно начинало качать серьёзнее, и когда мисс Смайт сделала шаг для следующего удара, волна отбросила её назад, и удар получился слабоватым.
- Надо бы не засчитать, - чуть тяжело дыша, проговорила мисс Смайт, - ну уж ладно, три.
Зато с последующими ударами она оказалась или умнее, или удачливее: то ли мисс Смайт подгадала, то ли Дэви Джонс решил помочь дьявольскому делу, но удары оказались неплохо синхронизованными с качкой, усиливавшей, а не ослаблявшей их, и это было втрое больнее всего, что Лили приходилось испытывать в жизни - тем более, что острая боль от новых ожогов ремешков наслаивалась на боль от старых.В одурманенной болью голове Лили мелькнула было робкая надежда, что у мисс Смайт начнётся новый приступ морской болезни, и она, Лили, будет спасена, - но морская болезнь, к сожалению, не начинается так быстро. После полудюжины ударов Лили рыдала, не сдерживаясь, изо всех сил кусая подушку, чтобы не закричать в голо:, беспомощно колотила несвязанными ногами по кровати, и действительно началаизвиваться так, что пару раз - то ли из-за её движений, то ли из-за качки - ремешки всё-таки захлестнули на бедро, добавив к, казалось бы, и так невыносимой боли новые резкие нотки.- СЕМЬ... ВОСЕМЬ... ДЕВЯТЬ... - слегка задыхаясь, с ровными интервалами считала мисс Смайт, а в голове Лили в такт новым слепящим вспышкам боли слабо звучал обратныйотсчёт: ПЯТЬ... ЧЕТЫРЕ... ТРИ... вытерпеть до двенадцати, не заорать в голос...
Теперь море оказалось на её стороне. Мисс Смайт, очевидно, стало труднее удерживать равновесие, и она оперлась левой рукой на спину Лили, ухватившись за соединённые полы халата, что позволило ей одновременно и придавливать девушку к кровати в момент удара, и самой лучше удерживаться на ногах, - но одновременно чуть сузило размах, хотя к этому времени Лили было так больно, что вряд ли она почувствовала такое уж сильное облегчение.
- ДВЕНАДЦАТЬ, - объявила, наконец, мисс Смайт, опуская ремень и немедленно закрывая халат на Лили. Скромность - первая добродетель девушки, и её надо поощрять во всех ситуациях. Даже лёгкая ткань причинила иссеченной коже новую боль...
- Неплохо, мисс Лилиан, вы держались лучше, чем я ожидала. Теперь скажите спасибо за наказание, и можете одеваться.
В каком-то смысле, мисс Смайт и правда заслужила благодарность за свои труды. На лбу у неё выступили капельки пота, и явно не только от жары, но и от тяжёлой работы - впоследние удары она вложила не меньше силы, чем в первый. Но Лили думала, конечно, совсем не об этом. Её, Лили Фицроберт, так жестоко и так унизительно отстегали закакую-то ерунду, и она же должна говорить спасибо?.. Спасибо - за боль, за унижение, за несправедливость?
- Не буду... не буду говорить спасибо... - не очень внятно прорыдала Лили, но мисс Смайт поняла и отреагировала немедленно и решительно:
- Ах не будете? Что ж, будем надеяться, ещё дюжина научит вас вежливости, - и Лили с ужасом почувствовала, как халат у неё на ягодицах открывают опять. Ещё дюжина? Ещёдюжина... да как же можно, меня уже наказали так сурово, там же и так живого места нет, это же нельзя, невозможно... Это оказалось очень даже возможно - но ужасно, запредельно больно. Всё мужество, всё самообладание и всё терпение Лили ушли на первую дюжину, ко второй она не была готова, а миссис Смайт - которая, видимо, на то и рассчитывала – не дала ей времени подготовиться. Первые пару ударов Лили ещё выдержала кое-как, но когда миссис Смайт замахнулась для третьего, Лили с отвращением к себе самой обнаружила, что лежит не то на боку, не то на спине, выставив связанные руки перед собой и бормоча сквозь рыдания что-то нечленораздельное.
- Э нет, юная леди, так у нас дело не пойдёт, - мисс Смайт с лёгкостью перевернула её обратно на живот, схватила вторую, ненужную Лили подушку, и Лили с ужасом поняла, что её через эту подушку придавливают коленом. Ремешки гуляли теперь не поперёк, а по диагонали, скорее даже вдоль её ягодиц, пересекая старые рубцы, захлёстывая на ноги и доводя боль до какого-то нового уровня... Лили была не в силах считать и не могла поручиться, довела ли мисс Смайт дюжину аккуратно до конца, добавила к ней лишнюю пару ударов или, наоборот, ограничилась десятком.
- Ну что, юная леди, будете благодарить за науку? - осведомилась, наконец, мисс Смайт, еле дыша и опуская ремень в полном изнеможении, прежде чем опять закрыть халат. Лили рыдала так, что говорить не могла, а только чуть заметно отрицательно покачала головой. Мисс Смайт взглянула на неё в некотором сомнении, тоже покачала головой и вдругпобледнела и, ни говоря ни слова и приложив ладонь ко рту, ринулась в ванную комнату. Качка сделала-таки своё дело. Лили почувствовала, что ей самой вот-вот станет плохо: не то - от качки, не то - от боли, не то - от того и другого вместе.
ПОЛЕНЬКА
Воспоминания юности моей почти не тревожат меня, ни первые балы, ни поцелуив беседке сестриц Куницыных, ни проигранные партии в карты, ни сумасбродныеподвиги - ничего не трогает мою душу. Лишь воспоминания о Поленьке (нашейкрепостной) никак не желают стираться из моей памяти, и случай тот не выходиту меня из головы, оставляя массу несказанного, массу так до конца мною и непонимаемого и непостижимого в душах как моей Поленьки, так и многихкрепостных девушек на Руси.
Это было одним туманным июльским утром, когда я, еще будучи юнцом, небреющим бороды, отправлялся в город. Сейчас даже и не вспомню зачем - наверное,матушка моя Аграфена Кондратьевна придумала мне какое-то дельце, чтобы непутался и не шлялся я без толку по нашему поместью. Кучер уже подготовилповозку, я был собран и одет в дорогу, оставалось лишь погрузить необходимыевещи.
Ее босые ноженьки, подобранная юбка, в руках таз с водой и золицей - она толькочто вымыла полы в сенцах и спускалась по ступенькам нашей веранды. Каквсегда, ее мысли витали где-то далеко (не зря матушка моя ругала ее за этумечтательность и невнимательность). Где жила она, о чем думала ее светлаяголовка в обрамлении тугих кос - мне, наверное, не узнать и не постичь никогда.Да, собственно говоря, тогда я и не задумывался об этом, я был полон планамипредстоящей поездки, мыслями о сестрицах Куницыных (кажется, тогда ятерзался вопросом - какую из них выбрать), да прочим мальчишеским бредом.Мысли же мои в то летнее утро были прерваны самым неожиданным образом - водну секунду я оказался окаченным грязной и холодной водой из таза. Отнеожиданности я на некоторое время потерял дар речи, и дальнейшие событияпроисходили с такой стремительной быстротой, что внутреннюю логику их япостигал уже значительно позже. Да, конечно, эта была все та же мечтательнаяПоленька, красивая статная девица, нерадивая крепостная - задумавшись о чем-то, она даже не заметила меня, в ту секунду проходившего близ крыльца.Лицо ее на миг побледнело, таз выпал из рук, а сама она опрометью подбежала комне, покорнейше умоляла ее простить, говорила, что она нечаянно, что
задумалась и не увидала, а еще умоляла не говорить моей матушке, вновьизвинялась... Пылающее личико, сбивчивые слова, перепутанное дыхание и,конечно, ее огромные глазища - все это каким-то образом подействовало на меня,и потому, наверное, я произнес тогда те слова: «Хорошо, не скажу. Сам накажу».Она закивала головой, благодарила. «Приеду в среду, то есть послезавтра - вот сутра и накажу», - сказав все это столь решительно, я вдруг осознал, что сделатьмне это придется впервые, и что матушка моя сама всегда наказывалакрепостных, и их плач и стенания мне доводилось лишь слышать, да изредкавидеть. Но так, чтобы самому, да еще без ведома матушки - сердце мое забилось.А уж представить Поленьку в этой роли было совсем трудно. Потому как хоть онадевица-то и крепостная, но красивая, стройная, и гордости и благородства в нейпорою чувствовалась куда больше, чем в сестрицах Куницыных из соседнегопоместья.
В то утро, я быстренько переоделся, так, чтобы матушка не увидала, да и уехал.Что и говорить о том что, вся моя поездка в город прошла в мыслях о Поленьке.За эти два дня моих раздумий она стала мне такой родной, и, прежде не оченьвнимательный, я теперь собирал собственные воспоминания о ней, пытаясь хотькак-то сложить ее образ. Образ получался милым и притягательным, как и самаПоленька. И мысль о наказании девушки, такой как она, стала невероятной иоттого еще более желанной (как ни страшно было признать это себе). Сказать поправде, в душе я давно простил ее, ведь и в самом деле сделала она это ненарочно.
Приехал я в поместье вечером во вторник, и сердце мое дрожало при мысли о том,что я увижу ее, и что скажу. Каково же было мое удивление, когда, сойдя сповозки, я увидел среди встречающих меня и Поленьку, хоть это не входило в ееобязанности. Поленька стояла у косяка, и во всем ее взоре ощущалось ожидание,и страх, и сомнения, и немая готовность, чувствовалось, что и она эти два дняпровела в мыслях обо мне (хотя, конечно, скорее всего не обо мне, а просто опредстоящей порке). Но взгляд ее обжигал мою, и без того пылающую, душу,хоть виду я и не подавал, а беспечно отвечал на матушкины вопросы.Столкнувшись чуть позже с Поленькой на веранде, мы договорились о том, чтоона придет с самым рассветом в дальние сенцы, и с собой из девичьей принесет
кадку с розгами из свежей лозы.
Всю ночь я ворочался и так и не уснул. Я вспоминал наказание крепостных моейматушкой и боялся, что сделаю что-то не так, ведь я никогда не держат розгу дляудара, к тому же я жалел ставшую мне почти родной бедную девочку, милую,хорошую, но рассеянную. Но отказаться от наказания казалось мне самомуслабостью и трусостью, и всю ночь боровшиеся во мне ангел и демон под утросошлись на десяти ударах розгой.Прокукарекали первые петухи, пастухи погнали стадо в поля, я же, одевшисьотчего-то в белую рубашку с широкими рукавами-фонариками, незаметнопрокрался из спаленки через гостиную в сенцы, а затем уж - и в задние сенцы.Почему я выбрал это место? Наверное, оно было самым отдаленным в доме, к томуже можно было быть уверенным, что туда никто не войдет (быть застуканнымхоть кем-то никак не входило в мои планы), к тому же, матушка давнопревратила эти сенцы в склад ненужных вещей, среди которых была и стараялавка.
Утро выдаюсь ясным, и в оконца пробивались лучики света, освещая пыльныеповерхности старого комода и прочей рухляди. Поленька уже была там. Онасидела, понуро опустив голову, на этой самой лавке, вытащенной ею из самогоугла, рядом стояла принесенная ею же кадка. Лавочка была аккуратно вытертаот пыли. Нежность к этой девушке вдруг охватила меня, и я невольно застыл вдверях, зачаровано глядя на нее. Почувствовав на себе пристальный взгляд, онаподняла глаза - не знаю, удалось ли ей выспаться сегодня ночью, но выгляделаона бесподобно красивой. Таких глубоких глаз, такого взгляда я не видел болеени у кого никогда на свете. Она встала, приветствовала меня поклоном изаговорила:
- Барин, покорнейше прошу Вас, - она замялась, подбирая слова.«Нет, Поленька, родная, милая, ничего не говори, не проси пощады. Я не выдержуэтих слов, я давно простил», - я понимал, что, если она попросит - я не смогуотказать. «Мы отнесем кадку обратно, и ничего не будет. Поленька, голубушка,ничего не будет. И нас уже тоже тогда никогда не будет. И каждый раз я будупрятать свои глаза, а ты свои, вспоминая ту слабость», - все это пронеслось в моейголове в считанную секунду.
- Покорнейше прошу, не привязывайте меня к лавке, я так... сама... Я не вскочу,
- слова дались ей с трудом.
«Ах, Поленька, голуба душа. Ты не об этом, не об этом. Умница моя, родная.Конечно, конечно не привяжу, да я и не думал. Ах, какая же ты молодец... нет,другое, другое...», - мысли мои потонули в охватившем меня восхищении передней. Но в ответ я лишь кивнул. Напускные строгость и немногословностьпозволяли мне держать себя в руках.
- Покорнейше благодарю, - она замялась, теребя тесемки своего сарафана.
- Ну, что ж - раздевайся. Ты получишь 10 ударов розгой, - как легко бывает,когда самые трудные слова сказаны.
Моя Поленька задрожала, так трогательно и так естественно заметались ееглазки в поисках опоры. Взгляд упал на комод - к нему и подошла она и,повернувшись ко мне спиной, начата развязывать тесемки сарафана, стыдясь истесняясь. Потом через голову потянула сарафан, и сняв его, положила на комод,расстегнула пуговки рубашки... и вот она уже стоит спиной ко мне, совершенноголенькая, половинки попочки нервно подергивает, по спине пробегает дрожь.Неловко оборачиваясь на меня, она так же спиной подходит к лавке, и... покорноложится на нее. От этой добровольной покорности предстоящей порке меняохватывает горячая волна и, словно сам не свой, я вытаскиваю розгу из кадки.Пробую ее в воздухе - характерный свист. Поленька вздрагивает и крепчевцепляется руками в края лавки. «Господи, прости», - и я начинаю порку. Я секус расстановкой, давая Поленьке отдышаться. Я вижу, как ей нестерпимо больно,как она мужественно молчит, словно в немой нашей договоренности не подниматьшума. Ведь девицы, которых секла матушка, порою так истошно кричали, аПоленька лишь после пятого удара тихонечко стонет, и пальчики рук ее белеютот напряжения, с которым она держится за лавку. Ее красивую попочку ужеукрашают красные полосочки, оставленные моей рукой, я стараюсь класть ихдруг за другом, но порою промахиваюсь, попадаю по уже сделанным следам, итогда Поленька моя как-то особенно тяжко сжимается всем телом и стонет влавку. «Девять», - шепчу я про себя. Ну, вот и все, последний: «десять».Поленька, наверное, не умеет считать, но словно чувствует, что это последний.Приподнимает на меня свою головку, я вижу заплаканные глазки, и мне
нестерпимо хочется присесть рядом и вытереть ее слезки, обнять ее хрупкоетело, ладонями провести по пылающим ягодицам, дабы облегчить ее страдания,ее боль... Но она всего лишь крепостная, которую я наказывал, а я всего лишьмолодой барин. Я говорю ей, что все - порка закончена, она может одеваться.«Поленька, милая моя, Поленька», - я смотрю на нее с нескрываемымиобожанием и любованием. « Голубушка моя, сейчас ты встанешь, подойдешь ккомоду, оденешься и выпорхнешь. Но ты еще неловко встаешь, борясь сжеланием дотронуться до попы. Ах, Поленька, ты сама знаешь, ты лучше менязнаешь, что пока ты не выйдешь из этой комнаты, ты не имеешь правадотрагиваться до красных полосочек на твоей попе. И потому ты еще чувствуешьболь, не острую, как при ударе, а жгучую и затухающую. Откуда возникло этоправило? Наверное, матушка моя завела его. Ах, Поленька. Если б ты толькознала, как люблю я тебя!» Поленька уже натянула рубашку, и вот и полысарафана касаются ее красных полосочек, неся ей хоть какое-то облегчение, искрывают их от меня, равно как и ее обнаженное тело. Я же по прежнему стою втой же позе, с опущенной розгой в руке. Поленька оборачивается, и я замечаю вее глазах улыбку - улыбку облегчения, что все уже позади, и что-то еще было втом взгляде, и не ускользнул от нее мой растерянный вид, и, наверняка, неускользнуло любование ею. Девушки ведь всегда подмечают такие вещи лучшенас. Она подошла ко мне и как-то особенно искренне прозвучала в ее устахблагодарность за урок. А потом она взяла своими ладонями мою руку, все ещедержащую лозу, и поднесла к своим губам. И поцеловала. Я успел заглянуть в ееглаза - там были теплота и, может быть, даже ответная любовь (или же - это я еехотел видеть), но словно и она почувствовала меня родным, «своим». Ивыпорхнула из комнатки. «Поленька!», - мне казалось, я прокричал это, но насамом деле это были лишь мои мысли. Я хотел побежать за ней, обнять ее сзади икрепко-крепко прижать к себе, я хотел передать все те чувства, переполняющиеменя ей. Но... она всего лишь наша крепостная.Я в бессилии сел на лавку.
Выдержал ли я это испытание? - вопросом этим я задаюсь до сих пор: коленкимои дрожали, рука выронила розгу, а я, уткнувшись в колени, - расплакался.Черт его знает, отчего - от безысходности моих чувств, от только что пережитого,
от переполняющих меня эмоции, от невозможности многих невозможностей...«Поленька, Поленька, моя Поленька... Странный мир, странные законы -выпороть тебя могу я, а поцеловать, высушить своими губами твои слезы, обнять- не могу.»Через несколько недель матушка моя продала ее, сказав, что более рассеянной,витающей в своих облаках и нерадивой крепостной - во всем свете не сыскать.Шел 1860 год.
Порка в Хишарте [отрывок]
...Палач отошел в сторону, неторопливо примерился и его прут со всего размахаопустился на ягодицы жертвы, оставив на них яркую полоску. Я тогда выигралгинею у фон Куземски, поскольку австриец имел неосторожность побиться сомной о заклад, что принцесса подаст голос после первого же прута. Впрочем, еслион ошибался, то ненамного - уже третий удар, пересекший ее прелестныеполушария, заставил принцессу застонать от боли, на пятом она вскрикнула и стой минуты кричала, уже не замолкая.
Кобчик размеренно наносил удар за ударом - от них тело принцессы дергалось,она извивалась на своей петле, не в силах защититься от жестоких лобзанийпрута; временами ей удавалось развернуться к палачу боком, но тот терпеливождал, пока веревка не раскрутится в обратную сторону и ягодицы Иоланты сноваокажутся в поле поражения его розог и лишь тогда наносил следующий. Иногда,когда от особо сильной конвульсии она таким образом меняла позицию, я могвидеть ее искаженное мукой, но все равно прекрасное лицо, по которомуструились крупные слезы. И каждая судорога, каждый вопль, исторгнутый изгруди девушки рукой палача сопровождались гнусным улюлюканьем публики. "-Так-то ласкал тебя, стерва, твой хахаль?! Нравится, поди, прыгать под прутиком,небось уже потекла вся?! Врежь ей, Кобчик! Всыпь! Жарь хорошенько!", —горланили уличные подонки, столпившиеся вокруг эшафота.Палач уже трижды менял сломанный о тело принцессы прут на свежий, алыеполосы на коже Иоланты пересекались, все гуще и гуще оплетая ее круп. Где-топримерно после тридцатого удара принцесса окончательно потеряласамообладание, и в ее криках появились мольбы о пощаде. "Нет! О нет!Пощадите, ради Бога, пощадите!", — рыдала она, содрогаясь всем телом. ГордаяИоланта ничем не отличалась сейчас от шестилетней малышки, разложеннойповерх материнских коленей за случайно разбитую чашку. Увы, ее жалобныекрики, способные, вероятно, вызвать сочувствие у каменной стены и заставитьзаплакать тигра, ничем не тронули сердце князя-регента — я заметил, какупомянутый Бекль и еще один такой же субъект наклонились к сидевшей междуними маске, но ее обладатель отрицательно покачал головой, и порка
продолжалась своим чередом.
Я потерял счет нанесенным ударам, но вот палач кинул на помост истрепанныйпрут и не потянулся, по своему обыкновению, за новым. Иоланта, вероятно, былаеще не в состоянии понять, что порка завершена и по-прежнему рыдала, когдаслужители налегли на рычаги, и она ощутила ступнями ткань помоста. Кобчикчиркнул ножом по заплетенной над ее головой веревке, ноги принцессыподогнулись, и несчастная девушка упала к ногам палача. Тот снова ухватил заобрывок веревки и одним рывком поставил принцессу на ноги - она стоялапосреди хохочущей толпы в одеянии Евы, униженная, оскорбленная и попранная,ее волосы растрепались, щеки пылали пунцом, а исхлестанные ягодицы горели нателе, как жерло вулкана среды снегов....
...я предположил, что порка принцессы Иоланты должна надолго запомниться."Помилуйте, — сказал осведомитель, — поговорят и забудут! Поверьте моемуопыту: из факта, что девушку высекли розгами, не сделаешь драмы в пятьактов"...
Порка времен детства. Вольфганг фон Лемберг.
Как ни странно, в моем детстве военного времени множество в той или иной мерезначимых событий было увязано с поркой. И даже филологически.
Когда в 1941 году в деревне Козлы провинившейся девчонке мать приказывала:"А ну-ка давай жопку, я тебе ее шас поправлю!", я в свои четыре года еще не могпонимать, что эту самую "жопку" вовсе не собираются при помощи березовогопрута приводить в некое правильное положение или состояние, а что "поправить"в деревенской речи кое-где сохранило древнеславянское значение "наказать" илидаже "казнить": ведь в современном чешском языке "поправец" - это палач. Арусское "правеж" - публичное наказание кнутом неисправных должников? Нокогда двумя годами позже в Перми (тогда, естественно, в городе Молотове)девочка двенадцати лет мне жаловалась, как ее дома "начикали", мне становилосьясно, что слышанное мною в одном дружественном доме выражение: "В ЦКцыкают, а в ЧК чикают" - не значит, что в ЧК расстреливают ("чик-чик - иготово!"); нет, там в дополнение к внушению моральному делают внушениефизическое.
По-видимому, в условиях всеобщей трудовой повинности военного времени уродителей (в большинстве случаев - у матерей, поскольку отцы, как правило,были на фронте) не было времени заниматься воспитанием детей вдумчиво итщательно. Не особо вдаваясь в степень правоты или вины сыновей и дочерей,мама предпочитали брать ремень, прут или скакалку (в переводе на простой язык- запрессованную в резину или кожу толстую проволоку с двумя деревяннымиручками), оголять соответствующую задницу и производить воспитательныедействия, причем зачастую прилюдно. Шлепки поверх одежды носили сугуборутинный характер и за наказание не считались.
При этом порка до такой степени воспринималась как нечто обыденное, чтостановилась элементом игры. Рядом с домом, где мы жили в Перми, располагался
малоухоженный сад, и неподалеку от калитки, между заборчиком и землейнаходилась косая доска. Во время игры во что угодно: "дочки-матери", "детскийсад" (и даже "исправдом"!) - провинившиеся, чаще всего, девочки, ложились наэту доску лицом вниз, чтобы им подняли юбчонки или платьица, спустилиштанишки и "всыпали". А стегали иногда всерьез, особенно, когда младшиенаказывали старших. Правда, старшие девочки, в отличие от младших, частеньколожились на пресловутую доску, не просто протягивая ноги по ее длине, нонарочно обхватывая ее ногами и упираясь ими в землю - тем самым обнаженнаячасть тела, приготовленная для наказания, весьма сильно отставлялась ивыпячивалась. Другое дело, я не припоминаю ни одного случая, когданаказываемые по ходу игры потребовали бы приостановки или прекращения"чикания".
Бывало и так, что девочки постарше приносили с собой инструменты наказанияпостроже: например, скакалки, а то и резинки от "взрослой" клизмы, - и просили,чтобы их отстегали именно ими. Помню даже, как одна девочка лет одиннадцатипосле "угощения" резинкой по "мягкому месту" перевернулась на спину ипопросила, чтобы ее отстегали резинкой по животу. Правда, трусики она лишьприспустила, и низ живота обнажен не был.
В "исправдом", однако, играли обычно мальчики, но девочки в стороне неоставались. Наказывали, как правило, "плеткой" (по-видимому, со словпобывавших в исправительных заведениях малолетних правонарушителей), тоесть, свитой концами проволокой. Мальчики храбро спускали штаны исоревновались друг с другом, кто больше выдержит. Часто пороли девочки,изображая "воспитательниц" (потом от своего нынешнего друга, известногописателя, я узнал, что в военное время в детских исправительных заведениях,независимо от пола "малолеток", надзирателями были процентов на девяностоженщины; правда, в том заведении, где побывал он сам, никакой порки и в поминене было).
Но игра- игрой, а со случаями достаточно серьёзных, а то и попросту свирепых домашних наказаний мне пришлось столкнуться и в той же Перми, и позднее вНовосибирске.
В какой-то момент в Перми среди детей началась эпидемия коклюша. В школах идетских садах стати делать прививки от кори. И вот одна из девочек, дочь врача,в день прививки договорилась с дочерью маминой домработницы примерно тогоже возраста, что та ее подменит (откуда пришлой медсестре знать, кто есть кто?),а за это получит целую плитку американского шоколада (ленд-лиз!). Иглы были вте времена достаточно толстыми, и на теле оставался заметный след. И надо жебыло тому случиться, что врачихе-маме по какому-то поводу приспичило наследующее утро после запланированного укола сделать девочке клизму (этойпроцедуры девочка совершенно не боялась, поскольку мать приучила ее к ней сраннего детства и даже к описываемому периоду перевела на взрослую кружку).Положив девочку на левый бок, мама с превеликим удивлением обнаружилаполное отсутствие каких бы то ни было следов прививки. В ответ на маминырасспросы девочка, чтобы отговориться, заявила, будто бы прививка перенесена исостоится на следующий день (дело происходило в выходной). Литр воды былпринят беззвучно, и девочка решила, что мама, успокоенная ее послушанием, пропрививку забудет.
Но не тут-то было! В понедельник мама навела справки и поняла, что дочьпопыталась ее обмануть. Вечером, придя с работы, мать принесла с собой шприц ивакцину, а заодно и резиновый жгут для перетяжки вен. Укол, как потомрассказывала девочка, был сделан чуть ли не с размаху, а часа через два послеэтого девочке было сказано, что если бы она сказала правду, как избегла укола,они бы вместе посмеялись и нашли бы выход, а теперь она будет расплачиватьсяза ложь своей попкой.
Девочку и раньше изредка наказывали, но не слишком строго, чаще всего,шлепками, правда, по открытому телу (наказаний через одежду мама непризнавала). На этот раз наказание было произведено всерьез, тем более, после
шлепками, правда, по открытому телу (наказании через одежду мама непризнавала). На этот раз наказание было произведено всерьез, тем более, послеболезненного укола. Кусок принесенного резинового жгута был сложен вдвое иперевит, причем остались свободные концы (все это нарочно делалось на глазах упровинившейся). Девочке было приказано встать на колени и прижаться к нимживотом. Стегали ее по диагонали, захватывая каждый раз обе половинки.Вытерпеть было невозможно, и девочка ревела в голос.
Правда, когда она об этом рассказывала во дворе, обиды на мать не наблюдалось.К происшедшему она отнеслась стоически: провинилась - наказана. И дело сконцом.
История в Новосибирске была посерьезнее - до такой степени, что в итогепришлось вмешаться моим родителям. А дело было в том, что отец моегоодноклассника, занимавший малозначимую должность в горкоме партии, былвместо своего начальника (тот не желал терять время зря) направлен на какое-тосовещание в Куйбышев (ныне Самара). А там он столкнулся с людьми изнепосредственного окружения тогдашнего председателя Комитета партийногоконтроля при ЦК ВКП(б) Михаила Федоровича Шкирятова (изначально "Мишки-Шкилета").
Беда заключалась в том, что эти люди бравировали особым языком, будто бысвойственным "самым высшим", что якобы отделяло их от простых смертных.Так, название столицы Германии произносилось ими с ударением на первом слоге,троллейбус по аналогии с автобусом именовался "треллобус", Садовая-Триумфальная улица в Москве называлась ими "Садовая-Трухмальная"... Да ещев дополнение ко всему наш командировочный услышал из ответственных устсентенцию: "Дядел - всем птицам дядя".
Вернувшись домой, сей просветившийся партработник решил внедритьполученные сведения о том, как именно надо говорить и писать по-русски, впервую очередь, в домашний обиход. И когда сын, выполняя домашнее задание.
написал в тетрадке стихотворную строчку Дятел носом тук да тук , папарассердился и потребовал, чтобы сын написал "правильно". Естественно, "дядел"был засчитан за ошибку, и вместе с прочими неверно написанными словами"дятла" следовало в порядке работы над ошибками написать шесть раз.
Папа, увидев, что сын упорно пишет "дятел", буквально взбеленился и всыпалмальчику порцию ремня по голой заднице. Пряжкой, до синяков. Мальчиквынужден был начать новую тетрадку (это в военное-то время, когда каждыйлисток был на вес золота!) и написать злополучное слово, как велел папа.Естественно, вновь учительница потребовала написать все правильно.
Мальчик оказался между двух огней. За новую попытку выполнить требованияшколы он получил от папы такую трепку, после которой буквально не мог сидеть.Зад превратился в сплошной синяк. При этом отец пообещал в следующий развыпороть сына в кровь шомполом от винтовки.
И вот, когда мать пришла встречать меня из школы (так требовалось, хотя япрекрасно мог найти дорогу туда и обратно), к ней подошла мама мальчика ивзмолилась помочь найти какой-нибудь выход: она знала, что мой отец - депутатВерховного Совета и по работе постоянно общается с "верхами". Мать рассказалаотцу, в чем дело, и тот, оказавшись в один из ближайших дней в горкоме партии,попросил секретаря, курировавшего военную промышленность, вызвать"просветившегося" деятеля, которому было назидательно сказано (вот она, пользадемагогии!), что, конечно, товарищ Шкирятов - весьма уважаемый партиейчеловек, но изменить орфографические нормы может лишь лично товарищСталин. А он, как пишет об этом авиаконструктор Яковлев, сам строго следуетуже существующим нормам русской грамматики и требует того же от других.
Такого оборота дела "воспитатель" не предвидел. Запахло своего рода"оскорблением Величества". Мальчика оставили в покое, за что его матьпоспешила выразить моей матери самую искреннюю благодарность.
Хотелось бы рассказать еще об одном новосибирском эпизоде, который, кстати,является, как станет понятно чуть позже, лишним подтверждением точностимоей памяти.
Году в сорок четвертом у командующего Западно-Сибирским военным округомбыл устроен на загородной даче прием в честь находившихся тогда вНовосибирске военных делегаций союзников. Приглашенные приезжали с детьми,которых вначале покормили, а потом уложили спать, после чего начался"взрослый" прием. Зато часа в три ночи детей разбудили - начинался концертсилами артистических бригад союзных армий: американской, английской и, вчастности, китайской.
Среди номеров, показанных китайцами, было классическое вращение стопкифарфоровых тарелок на тонких бамбуковых шестах. Этот номер исполняли тридевушки под руководством подтянутого молодого человека, своего родарежиссера-постановщика. На финале номера у одной из исполнительницпроизошел срыв, и три тарелки упали и разбились. Режиссер произнес некуюфразу по-китайски, а затем, повернувши к публике улыбающееся до ушей лицо,заявил по-русски практически без акцента: "Извините, тарелки денег стоят".
После этого выступления начался антракт. И тут домоправительница- экономкавиллы командующего знаком подозвала меня и еще двух девочек и повела засобой на кухню, где указала на поцарапанные дырочки в матовом стекле двери,отделявшей это помещение от импровизированной артистической. И мывчетвером стали внимательно смотреть, что произойдет в соседней комнате.
Вначале вошел китайский режиссер. Буквально следом за ним появиласьпроштрафившаяся девушка с бамбуковым шестом в руках. Вручив шестмолодому человеку, она стоя стала развязывать шнурок брюк, приспустила их доколен, вновь затянула шнурок (белья на ней не было) и, слегка нагнувшись,подставила зад режиссеру. Тот стал наносить нешуточные удары по обнаженному
телу. Затем он что-то произнес, и девушка обернулась к нему лицом, а затемперегнулась назад, подставляя под удары живот. Когда наказание закончилось,девушка поклонилась, не спеша оделась, приняла шест и удалилась.
Буквально года два назад мы с женой купили книгу голландского востоковеда ВанГулика "Китайский секс". И поняли, что я все запомнил точно и верно, ибоотложившиеся у меня в памяти события строжайше соответствовали канонам иритуалам. Поскольку наказывалась порядочная девушка, обнажались лишь течасти тела, по которым производилось наказание (проституток положено былообнажать полностью). Но поскольку наказывалась не жена и не дочь, а служащая,то наказание производилось не лежа, а стоя. А коль скоро проступок не повлек засобой чьего-либо увечья или членовредительства, то наказание производилосьхотя и строго, но бескровно (иначе в деле участвовала бы плеть из воловьих жил).
И в заключение - еще один новосибирский эпизод, где лицом активным являлсянаш сосед по площадке - сотрудник НКВД. У него было двое взрослых детей: сыни дочь. Сын, хотя и имел бронь, все не мог толком учиться и вечно ходил с"хвостами". Отец его все время ругал и стыдил, и в результате сын, не выдержавбесконечных попреков и затрещин, сбежал из дому. А дочь передавала емуденьги.
Наконец, сын не выдержал такой жизни и вернулся домой. Отец согласилсяпростить его - но только после порки. Дочь потом рассказывала моей матери итетке, что отец велел ей намочить простыню и завернуть в нее уже раздевшегосябрата, после чего стал пороть сына кавалерийской плеткой через мокрую ткань -и больнее, и следов не остается. А потом досталось и девушке - за "материальнуюподдержку". Безо всякой простыни - проводом от электрического чайника пообнаженному седалищу... Больно, но не слишком.
Р.5. Прошло много лет, и я стал студентом университета. Курсе на пятом япознакомился с одной студенткой- вечерницей, с которой мы вместе стали делатьразного рода статьи, репортажи и фотоснимки для московских газет и журналов.
Поскольку, с точки зрения "системы", мы в принципе принадлежали к близкимноменклатурным кругам, она прониклась ко мне доверием и в один прекрасныйдень, когда мы вели съемки в Приокском заповеднике, рассказала, что во времявойны, когда вся семья пребывала в эвакуации в Поволжье, отец ее как-то былнаправлен в нелегальную командировку в одну из сочувствовавших Германиинейтральных стран. Всем же говорилось, что он уехал в Куйбышев, а оттуда вМоскву. Девочка же, зная правду, решила похвастаться перед подругами ирассказала в школе, куда именно уехал папа.
Услышав оживленную беседу на столь занимательную тему, учительницарассказала об этом маме девочки, и та устроила дочери серию свирепых порокремнем ("По голой жопе!" - уточнила моя собеседница, к тому времени ужезамужняя дама), каждая из которых предварялась огромной мыльной клизмой:"Не болтай! Никогда и никому не рассказывай того, что видишь и слышишьдома!" Правда, мать решила, что такого рода "урока" более чем достаточно, иотцу по возвращении из командировки ничего сказано не было. Учительнице жесообщили, что девочка "выдумывает", пытаясь поднять свой авторитет средиподруг...
Порка проституток (отрывок) И.Р.
В мемуарах госпожи Генриетты де Пуасси, известной сводницы, жившей на улицеПеликан в Париже, мы находим интересное описание, как к ней нагрянулаполиция по доносу, что у нее находятся женщины, не записанные в разрядпроституток. Дело было во времена консульства. Вот как это описывается:
«Посаженные вперемежку на телегу, мы были отвезены в Большой Шатле присмехе собравшейся толпы народа; нам бросили немного соломы и принеслинесколько кувшинов с негодной водой. Вот где можно было наблюдать алчностьнадзирателей тюрьмы, которые не замедлили воспользоваться нашим несчастием,чтобы ежедневно брать с нас взятки Безжалостные варвары, наше горе их малотрогало. Мало того, они нас очень часто жестоко пороли розгами за самыйпустячный проступок, а то травили собаками, которые рвали в клочья нашиплатья.
Через два дня наступил момент, когда должна была быть решена наша участь.Нас всех привели в большое помещение, доступное для всех, желающих присутствоватьпри разборе нашего дела. Грубость конвойных, сопровождавших нас, ничем неотличалась от грубости тюремных надзирателей. Они нас награждать пинками,били саблями плашмя по спине. По прибытии полицмейстера конвойныеоттеснили толпу; он уселся в большое кресло, по левую руку его сталполицейский пристав, а по правую два городовых. Нас, несчастных, грубозаставили стать на колени, в ожидании приговора. Всех нас приговорили кчетырехмесячному заключению в госпитале и наказанию двадцатью ударамирозог.
По прочтении нам этого гнусного приговора, нас усадили опять в тележку и с темже церемониалом отвезли в госпиталь, где всех отвели в баню и велели каждойвзять ванну и хорошенько вымыться. После взятия ванны каждая из нас должнабыла переодеться в больничное белье и халат. Нас всего было со мноючетырнадцать душ. Когда нас ввели в довольно большую комнату, то появилсяполицмейстер с доктором и начальницей женского отделения госпиталя. Докторбез всякого внимания к нашей стыдливости, в присутствии конвойных иполицмейстера, велел каждой раздеться донага, подробно осматривал каждую,выслушивал сердце и затем приказывал опять надеть рубашку и халат. Из словдоктора полицмейстеру я поняла, что нас вымыли и доктор осматривал, чтобырешить, не вредно ли будет какой-нибудь из нас немедленное наказание розгами.Хотя в тюрьме без всяких подобных церемоний, по жалобе надзирателя или покапризу смотрителя тюрьмы, нам давали и по пятидесяти розог.
Доктор нашел, что всех можно наказывать без опасности для нашего здоровья.Тогда, по приказанию надзирательницы, конвойные связали нам руки толстымиверевками. Пока конвойные вязали нам руки, надзирательница вышла изкомнаты. Я и многие другие из нас стали плакать и просить, чтобы полицмейстер,если не хочет простить, то велел бы наказывать женщинам и в присутствии однойнадзирательницы. Но он ответил, что ни сам, ни доктор не могут по закону уйти, анаказывать и держать должны конвойные. После этого некоторые сталибраниться, произносить неприличные слова и даже обвинять полицмейстера сдоктором, что они хотят любоваться их голыми телами... Но когда полицмейстерпригрозил дать вместо двадцати розог сорок или даже больше, то браньпрекратилась и большинство стало только громко реветь и умолять о прощении...Через некоторое время, показавшееся нам целой вечностью, опять появиласьнадзирательница, за ней две бабы несли длинную, узенькую скамью, на которой,очевидно, нас будут наказывать; сзади две сестры милосердия несли громадноеколичество длинных пучков розог из березовых прутьев... При виде такогоколичества ужасных розог, плач и рыдания перешли в настоящий вой и крики опрощении... Но это не произвело на начальство никакого впечатления
полицмейстер только снова пригрозил удвоить или утроить порцию тем, которыене перестанут громко орать, - после этого крики затихли и перешли опять всдержанные рыдания. Первою была вызвана девушка Бетти; скамейка ужестояла посреди комнаты, и около нее столпилось все начальство, а одинконвойный взял пучок розог и стоял около скамейки; он слегка взмахивалрозгами. Сестры милосердия положили пучки розог на пол около скамейки исобирались уходить, но надзирательница велела обеим остаться; одной онаприказала стать около скамейки и считать удары розог.
Бетти пошла покорно, только стала громче всхлипывать, когда конвойный, припомощи другого солдата, стал ее укладывать на скамейку. Бетти былахорошенькая девушка, всего девятнадцати лет. Она была тихая, слегкарыжеватая, с темным блестящим оттенком волос. В лице ее сохранилось пугливое,скромное и лукавое выражение. Было что-то таинственное в уклончивом взглядеее густо-темно-синих глаз из-под длинных опущенных ресниц. Даже ложась подрозги, она сохранила свои манеры, усмешки и интонации скромной, но развратнойсвятоши. Наконец ее обнажили, один конвойный стал держать ее за ноги, а другойза руки. Солдат с розгами в руках поднял их высоко и смотрел на полицмейстера,ожидая знака для начала экзекуции. Последний кивнул головой, и мгновеннорозги со свистом опустились на круг Бетти, которая дико крикнула и рванулась,но солдаты, видимо, крепко держали, и Бетти, когда последовали новые удары,перестала рваться и только дико кричала все время, пока ее секли. Сестрамилосердия громко считала удары. Солдат бил очень сильно и с расстановкой,удерживая после удара несколько секунд розги на теле... После двадцатого удараполицмейстер велел прекратить сечение. Все тело несчастной Бетти былоисполосовано темно-красными полосами, из которых сочилась кровь. Многиеполосы были фиолетовые. Полицмейстер похвалил солдата... Бетти с трудомвстала со скамейки и, пошатываясь, вышла из комнаты в сопровождении одной изсестер милосердия. Следующей повели сечь Женю. Это была двадцатилетняядевушка. Ей нужно было скорее быть в лечебнице, чем жить в публичном доме.Она исступленно, с какой-то особенной жадностью отдавалась каждому мужчине,
даже самому отвратительному. Подруги подшучивали над нею и слегкапрезирали ее за этот порок. Жанна даже очень удачно передразнивала Женю, какона вздыхала, стонала в минуты экстаза и выкрикивала страстные слова, которыебыли слышны в соседних комнатах. Я знала, что Женя поступила в мой дом вовсене из-за нужды и не соблазном или обманом, а добровольно, под влиянием своегоненасытного полового инстинкта. Мне, конечно, было выгодно поощрять слабостьдевушки, и я ее баловала, потому что она шла нарасхват и зарабатывала в пятьили шесть раз больше других девушек. Она имела массу постоянных гостей. Впраздники я даже не выпускала ее е общий зал, чтобы не обижать постоянныхгостей отказом в услугах Жени. Многие мужчины были в нее влюблены ипредлагали ей пойти на содержание. Пассивная во всем, кроме своего ненасытногосладострастия, Женя пошла бы ко всякому, но я всеми средствами стараласьпомешать этому невыгодному для меня казусу. Впрочем, она сама стыдиласьсвоего чрезмерного сладострастия. К подругам она относилась с удивительнойнежностью, любила обниматься с ними, целоваться, спать в одной постели, но кней все относились с некоторой брезгливостью. Денег она не любила и была вполном смысле бессребреницей. Надо было видеть ее испуг, когда ее повели сечь.Но кричала она не особенно сильно во время экзекуции. Так перебрали всех нас.Последнюю секли меня. От страшной боли я кричала, как безумная. В госпиталенас потом без всяких подобных торжественных церемоний секли розгами завсякий пустяк и малейший ропот - правда, секли женщины».
Порка розгами юных волшебниц их наставниками.
Два замечательных отрывка из книг: "Хранитель мечей" Ник Перумов и "Кайра"Чтушкова Александра.
- Хватит, Сильвия, - холодно сказал старик. - Ты успешно заговаривала зубысвоим родителям, но со мной такой фокус не пройдет. Снимай штаны и ложись налавку. Сдается мне, твоя задница соскучилась по розгам.
- Де-ед! - возмущенно заверещала ослушница. - Да за что-о?!
- Ты сама знаешь. - невозмутимо парировал старик. - Ты не имела правапокидать башню в эти дни. Ты отлично знаешь почему. Я рассчитывал на тебя ина твою силу, а ты повела себя, как монашка, дорвавшаяся до измученнойвоздержанием центурии. Все. Не хочу ничего больше слушать. Раздевайся иложись. Мне тут с тобой что, магические дуэли устраивать?
- Ну.., ну хоть не при них... - Рот у Сильвии предательски кривился, ясно было,что она вот-вот позорнейшим образом разревется.
- Этих-то? Убрать? Можно, - кивнул старик. Аколиты исчезли раньше, чем онуспел даже шевельнуть бровью. - А вот что мне делать с ней? - он кивнул всторону Агаты. - Ты, если я не ошибаюсь, собиралась вскрыть ей горло? Понятно,понятно.., обряд варварский, но порой получается неплохо. Ну-ка, ну-ка, покажимне расклад... - он склонился над пергаментами. - Так, это правильно.., взялаобратный факториал, минус-вектор.., оригинально.., а вот тут наврала, при такихкоэффициентах вся система потеряет устойчивость, - ноготь мага чиркнул потонкой коже, и она тотчас задымилась. - Видишь теперь? Я твою ошибкучувствовал, потом}- и пришел.- Ой, де-ед... - Сильвия густо покраснела и шмыгнула носом. - Ой...
- Вот именно. И указать тебе на эту ошибку смог бы разве что кто-то изКомандоров или я сам. Системным группам тебя ведь еще не учили? Сама полезлав трактаты, выписала пару общих формул.., но они оказались слишкомрасплывчатыми, слишком размытыми, поэтому сделала кое-какие выводысамостоятельно, и...Я прав?
- Угу, - обреченно призналась Сильвия. - Дед, убери эту.., чтобы не видела...
- Правильно мыслишь, - усмехнулся старый маг. - Играешь на послушании?Ничего не выйдет, милочка. Снимай штаны. Получишь что следует, не больше, нои не меньше. И твоя данка пусть смотрит. Тебе полезно. Ты же ведь все равно ее вживых не оставишь?
- Не-а, - Сильвия возилась с застежками пояса. - Ей ведь так и так было погибатьпод Ливнем? И остальным тоже...
- То, что ты притащила сюда этот зверинец, пожалуй, даже забавно, - в руке магапоявился пучок мокрых прутьев. Несмотря на все приготовления к порке, дед ивнучка говорили вполне мирно. - Трое, Кицум и пара жонглеров - ими следуетзаняться. Они из Серой Лиги, и мне очень даже любопытно будет узнать, от когоони получили весть о миссии Онфима.
«Они совсем меня не стесняются, - с холодным ужасом подумала Агата. - Говорято таких вещах.., в открытую.., значит, живой точно не выпустят. Великий Лес,хоть бы убили быстро, изверги!»
Сильвия тем временем ерзала, укладываясь на лавку.
- Чего крутишься, как Дану на колу?
- Сучо-ок вот тут, код животом, де-ед...
- Что, скамью выровнять не можешь? - иронически поинтересовался старик, напробу взмахивая розгами.
- Могу-у-у...
- Ну так тогда лежи молча и не гуди. Считать будешь. Два десятка тебе в самыйраз сегодня пойдет...
- У-у-у!!! - взвыла девчонка. - Два десятка! Да я ж на задницу потом месяц несяду!
- Ничего, проштудируешь внимательно учебники в части заживления ран. - Онсовсем уже было примерился, поднял руку, однако...
- Данка! Ты...
- Агата, - выдавила она из себя. Маг поморщился.
- Клички оставь для Кицума и прочих. Настоящее имя твое... - он пощелкалпальцами свободной левой руки, - м-м-м... Сеамни Оэктаканн, прости мне этугрубую транслитерацию.
- Какая разница, если все равно умирать?
- Все мы умрем, только одни раньше, другие позже, - наставительно заметил маг.
- Раньше, я так понимаю, никому не хочется.
- Де-ед, - донеслось недовольное бурчание с лавки, - если ты будешь этой данкеморали читать, можно, я штаны одену? Как-то не слишком приятно лежать передэтой дрянью нелюдской с голой ж., ой, извини, задницей.
- Полежи-полежи. Тебе полезно, - неумолимо отрезал старик. - А я покапосмотрю на нашу гостью...
Он опустил розги. Глаза из-под белых бровей - блестящие, навыкате, словно урыбы - впились Агате в лицо; ей показалось, что кожи коснулась холодная илипкая длань упыря. Девушка едва не вскрикнула от омерзения.
- Хочешь орать - ори, - милостиво разрешил волшебник. - Меня твои крики несмущают. Та-ак.., очень, очень интересно...
Его взгляд отяжелел. Агата в панике почувствовала, как холодные ловкие пальцыкопаются в ее памяти, брезгливо отбрасывая детские воспоминания, самыечистые, самые светлые... Волшебник был истинным мастером. Чувствительная кволшбе, Агата могла оценить мощь проникающих заклинаний. Верховный магработал даже не на сознательном уровне, а еще глубже. В просторечии - стоилоему подумать «а неплохо бы узнать настоящее имя этой данки», как нужныезаклятья сами выстраивались в боевой порядок.
Маги этой ступени почти непобедимы и почти всемогущи
- Премило! - восхитился наконец волшебник, и отвратительная рука убралась.Агата почти без чувств привалилась к стене. Ее словно избили до полусмерти.
- Ты, внучка, конечно, набедокурила, но.., вот уж воистину, новичкам всегдавезет. Ты вытащила из-под Ливня крайне любопытственный экземплярчик. Жальбыло б, достанься она Хозяину. Она нам еще пригодится. Для того же.., гм...Хозяина. Та-ак... - он даже опустил руку. - Нет, ты лежи, лежи - этодернувшейся было Сильвии. - А сделаем-ка мы вот так...
Агату подняло в воздух и потащило куда-то вверх. Прежде чем за ней закрылсяраздвинувшийся было потолок, она услыхала внизу: «Ну а теперь, моядорогая...», затем свист розги и девчоночий визг.
2. К сожалению, такая скорость имела свою цену. Каждую ночь Кайра рыдала
навзрыд от нестерпимой головной боли.
Однако мучения девочки на этом не кончились. Волшебные навыки прилипали кКайре тяжко. Пробитый нулевой уровень не давал Кайре и шанса выполнятьмногие чудодейства, необходимые для милири. Сознавая собственное бессилие,Персик не редко отвешивал девушке болезненные оплеухи и заставлял зубритьнаизусть очередность обрядовых действий. Но более всего раздражала великогоорфи привычка задавать множество вопросов. Мол почему сей обряд проходитименно так, а не иначе. Почему на алтаре должно возжигать ладан, а немиррийскую черную смолку? Или почему скрещённые восемь пальцев вызываютпоток воздуха вверх, а если убрать один из пальцев, то опадают все цветыв округе.
Сначала Персик просто игнорировал вопросы девушки. Но когда Кайра, неполучив ответ на очередное вопрошение, вслух усомнилась в том, что орфи знаетответ, он схватил ее за волосы. Повалив на скамейку, он задрал ей платье доталии и выпорол тонкой ивовой веткой, взятой из букета на столе.- Люди - рабы, - приговаривал он, отсчитывая удары, - их удел смирение,подчинение и искупление греха предательства, что вершили они в древности.Они не достойны божественного знаний магии. Благодари всесильную мать,неразумная, и владыку своего, Лиссэнэ Эвро за возможность прикоснуться ксвященному дыханию магии. Не смеешь ты спрашивать более того, что я тебедаю.
Потирая красный исполосованный зад, Кайра обиженно слезла с доски. Ей,росшей до сего дня в мире уважения и радости, была не ведома сама суть рабстваи запретов.
ЛЮБОВЬ
Чтоб за таким понаблюдать процессом,Не поленилась встать я в ранний час.Скамейку у конюшни под навесомУвидела тогда я первый раз.
Лечь на неё - не то, что на перину,А в бочке розги вымокшие ждут,А вот и крепостную балерину,Смущённую, под рученьки ведут.
Она ещё в беду свою не верит,Краснеет, упирается слегка.А барыня, нахмурясь, розгу меритИ замечает строго: - Коротка!
Сейчас же принеси длиннее, олух!И с девкой хватит цацкаться, раздеть! --И розгу заменил угрюмый конюх,Да на такую - страшно посмотреть!
Нет на пощаду никакой надежды,Рыдает балерина, как дитя,Пытаясь удержать свои одежды,Но с девушкой справляются шутя,
И на скамью кладут совсем нагую,А я, такое видя первый раз,На девушку красивую такуюЛюбуюсь, оторвать не в силах глаз.

Ах, мне бы длинноногой стать такой же,Пленять собой с огромной сцены свет,Пусть даже расцветёт на нежной кожеОт беспощадной розги алый след.
Я не обижусь, можете поверить!И стыд, и боль, блаженствуя, стерплю,Я выпорхну из платья, словно лебедь...Ах, боже, как я барыню люблю!
ПИР МЕССАЛИНЫ
Вино драгоценное пенитсяВ триклинии царской жены.Ее белокурые пленницыДо пояса обнажены.
Ввезли их, богинь по обличию,Из сёл, превратившихся в дым:То Клавдий военной добычеюНаполнил заносчивый Рим.
Свободные дочери ГаллииУзнали под чуждую речьУкусы бича ниже талии,Шипы в нежной мякоти плеч.
А сколько их ночью жасминноюПучками разящих ветвейИсхлёстано в кровь МессалиноюПред ложами пьяных гостей!
Кутилы венков удостоены,Подносят им яства к губам,Для них статных девушек воиныПривяжут к коринфским столбам
И ловко, в одно лишь касание,Парчи не щадя дорогой,Сорвут с каждой опоясание,Как пену с Венеры нагой.
Вот боги кивнули незрячие,Фонтан зажурчат и запел,И розги упали горячиеНа розовый мрамор их тел.
Их кожа окрасилась сливами,Присохла к ней пурпура муть,Им волосы пышными гривамиСокрыли хрипящую грудь.
Под прутьями, чуждыми жалобе,Пока мерный свист не утих,Качались они, как на палубе,Обвиснув на путах своих.
Патриций сказал, взяв бескостныеПлоды италийских теплиц:- Ах, варварки эти несносные -Выносливее кобыл.
НИГИЛИСТКА
«Акушерки, смолянки, курсистки…-
Говорил ей жандарм у скамьи. –
Что вас гонит, девиц, в нигилистки?!
А ведь вы из хорошей семьи.
Не мечта ли грядущего хамаВ беспокойную нашу пору:
Красный флаг у Казанского храма
Да призывы Руси к топору?!»
Генерал приложился к ромашке.
А она: «Вы не с глупым дитём!..
Не приму вашей подлой поблажки!..
Пусть идёт всё законным путём!..»
«Ваши мрут до суда в лазарете,А Сенат им – петлю да «тузы».
Я ж пред батюшкой вашим в ответе.
Так что – Кропченко! Свежей лозы!
По этапу шагать невозвратно.
Лучше, коли ответит спина.
Посечём вас в участке приватно...»
«Вы – опричник!» - вскричала она.
Генерал углубился в депеши.
Нигилистка метнулась назад,
Но два унтера, скинув бекеши,
Её платье спустили до пят,
Сняли юбок крахмальных заслоны,
Башмаки, и чулки, и корсет,
Развязали рывком панталоны,
Отобрали напрасный стилет.
Взяли без полотняной рубахи
И, велев добродушно: «Ложись!» -
Пробасили, как пойманной птахе:
«Раз попалась, голубка, держись!»
Её крепко к доске привязали
Нагишом. И, расправив лозу,
Миловидную барышню драли,
Будто Сидор гулёну-козу.
Розга лапала голое тело:
Шлёпнет, дёрнет да кожу сорвёт.
И ритмично скамейка скрипела,
Когда тёрся и ёрзал живот.
С полотна Государь Император
Созерцал, как служака-мужланВысек сверх полушарий экватор,
Параллели и меридиан.
Генерал после гнусного действа
Стукнул прутиком по палашу:
«Не взыщите-с. Верну вас в семейство.
Ну, а батюшке я отпишу».
Слёзы поротой лились капелью.
Генерал ей надел образок,
И фельдъегерь, укутав шинелью,
Подсадил её в крытый возок.
…Год прошёл. Я скакал на Лубянку
На извозчике с ватным горбом.
Глядь – моя нигилистка служанку
Бьёт перчаткой у дверцы с гербом.
ШВЕДСКАЯ СТЕНКА
Ступеньки круглые и впадины.Исполнив тренерский приказ,На самой верхней перекладинеОтжалась девушка сто раз.
Затем уставшею пружиноюВ солёных потных ручейкахПеред спартаковской дружиноюОна повисла на руках.
Спортсменку голую и жалкуюНаставник, крут и красноморд,Стегнул резиновой скакалкоюЗа не поставленный рекорд.
Концы у прыгалок, как хлястики,И с лёту жалят, как картечь.Пять дней художества гимнастикиЕй не давали сесть и лечь.
НЫРЯЛЬЩИЦЫ
Ныряльщицы в воду идут косяком,
Охотясь на каждой стоянке.
Ленивых хозяйка солёным линьком
Поучит на лодочной банке.
Не даром даются и пища, и кров
Набедренный холст и цыновка,
И если у девушки скромный улов-
Её тело распишет верёвка.
Верёвка с узлами, в четыре хвоста,
Что весело в воздухе машет,
Крест-накрест отпорет рабу вдоль хребта
И щупальцем зад опояшет.
Малютку к корме пристегнёт старый трос,
Болячки расправит ей пена…
За милю вздохнёт суеверный матрос,
Решив, что рыдает сирена.
ДЕВУШКА С КУВШИНОМ(историко-бытовая поэма)
Разбит кувшин, рыдает дева громко,Оплошность эту вряд ли ей простят,Расплата, несомненно, будет горькой,Неумолимо розги засвистят.
И не был страх той девушки напрасен,Не избежать ей порки, как ни плачь,И приказал служанке: «Раздевайся!»Голубоглазый, молодой палач.
Он исполнял порученное дело,Но взгляд его при этом не был строг,И молодое трепетное телоОн видеть без волнения не мог.
А девушка, оставив все надежды,И в страхе кару большую навлечь,Безропотно сняла свои одеждыИ на скамейку поспешила лечь.
Судьба ей участь не дала иную,Но в ритуале страха и стыдаОткрыла дева прелесть неземную,Пленяя красотой, как никогда.
И не был взор у палача бесстрастен,Но, исполняя свой служебный долг,Он крепко привязал к скамье запястья,Затем лодыжки вытянутых ног.
Но, если страсть даруют людям боги,Бывает эта страсть всего сильней,И вдруг приник он поцелуем долгимК прямой и тонкой девичьей спине.
В ответ был трепет чувственный, стыдливый,Но забывать не стоило о том,Что девушка для кары справедливойЛожилась на скамью вниз животом.
И знала дева, что урок несладкийНе кончился, а прерван был на миг;Палач, опомнясь, розгу взял из кадки,Раздался посвист и протяжный крик.
Нагое тело дёргалось от боли,Не в силах этой избежать беды.От гибкой розги, вымокшей в рассоле,Заполыхали алые следы.
Невинный цвет свой потеряли скороДве половинки выше стройных ног,Но вместе с дикой болью и позоромВдруг ощутила девушка восторг.
И, с боязливой ёрзая опаской,Пока вершила розга краткий путь,Она стонала, как под жгучей лаской,И сладким чувством наполнялась грудь.
С блаженством дева боль воспринимала,И, словно лист осиновый дрожа,
Она жалела даже, что так малоНазначила ударов госпожа.
Закончив счёт, помог мучитель встать ей,Свою жестокость мысленно кляня,А дева, натянув поспешно платье,Сказала тихо: « Поцелуй меня...»
И сразу губы встретились с губами,Сближала их внезапная любовь,И в палаче зажглось желаний пламя,И в деве юной, высеченной в кровь.
Она ему шепнула слышно еле:«Дождись, когда дневной померкнет свет,Я не запру сегодня на ночь келью».«Да, я приду», послышалось в ответ.
Была чудесна встреча ночью той же,Светил в окно Луны бесстыдный глаз,Тела нагие на девичьем ложеСплетались воедино первый раз.
В усладе бурной девушка стонала,Уже совсем не чувствуя рубцов,И поцелуям жадным подставлялаЖивот, тугие груди и лицо.
Вся извивалась в каждом из слияний,Вздыхала сладко, и в последний миг,Как будто со скамьи для наказанийЗвучал её неудержимый крик.
Любовники расстались лишь с рассветомИ каждый раз, лишь тьма сгущалась вновь,В девичьей келье повторялось это,И продолжала царствовать любовь.
От тел горячих остывало ложеЛишь только днём, а дева, как всегда,К арыку путь вершила тропкой той же,Текла в кувшин холодная вода.
Но через три недели, с грустью томнойВдруг вспомнила она минуту ту,Когда палач направил взгляд нескромныйНа ввергнутую в трепет наготу.
Хотелось вновь ей насладиться страхомПод розгой молодого палача,И под окном хозяйским, громко ахнув,Она кувшин свой сбросила с плеча.
Был кратким суд и приговор понятенДля той, что вновь кувшин не сберегла,И, грациозно выскользнув из платья,Служанка виноватая легла.
И другу страсть её была понятна,Впивалась розга в трепетную плоть,И было истязателю приятноСвою подружку милую пороть.
Считал он эту кару справедливой,И, вожделенной строгостью грозя,
Сказал, что даже девушке красивойГосподскую посуду бить нельзя.
Звучал протяжный крик по всей округе,Пока у девы голос не ослаб,И даже госпожа была в испуге,Что в этот раз перестарался раб.
Она не знала, что, отведав розог,Блаженством райским девушка полна,И в келье, позабыв про боль и слёзы,Ждёт, чтоб взошла над крышами Луна.
СУД МАНДАРИНА.
Судья застыл на алом возвышенье,Ударом гонга вызвав палача.Он в церемониальном облаченье:Драконий шёлк, зелёная парча.
А перед ним и часто, и неловко,Покуда в колбах сыплется песок,Поклоны бьёт дешёвая торговка,Промедлившая выплатить налог.
Явился кат. И вздрогнула охрана,И по толпе пронёсся тихий гул,Когда из деревянного стаканаСудья на пол все палочки метнул.
Их тридцать - схожих с отпрысками спаржи.И с девушки - лицом круглей луны -Срывают куртку из неброской саржиИ стягивают серые штаны.
Бок холодят бамбуковые трости,Живот к циновке рисовой прижат.Её спина белей слоновой кости,Как лотос, пышен оголённый зад.
Она беззвучно плакала, как рыба.Вспух первый шрам, как красная межа.От поясницы до ножного сгибаСпускался прут, виляя и визжа.
...Обмыли палки, спрятали в глубь шкафа.Впечатан в плоть тавром былых греховКровавый иероглиф каллиграфаИз тридцати продуманных штрихов.
ЕПИТАМЬЯ.
В квадрате монастырских стен,На четках перебрав костяшки,Опять секут мою ИрэнСластолюбивые монашки.
Будь проклят духовник-упырь,Что по соседскому наветуУпёк красотку в монастырьЗа страсть к бродячему поэту.
Просвирки прожевав ломоть,Ханжи без чести и талантаТам епитимьей губят плотьПодруги вольного ваганта.
Кровь на закушенной губе...От воска на лодыжке рана...Она распята на столбеПод рёв церковного органа.
Притянута, обнажена,С суровой набожностью пленнойЦелует медный крест онаИз рук игуменьи надменной.
Вот шепчут: «Господи, прости...» -Над головой вздымают вицу,И боль пронзает до костиНеусмирённую блудницу.
Все чаще, жарче и больнейСкакал лозняк на теле голом.Шесть дюжин отсчитали ейИ выжгли ссадины рассолом.
И, отвязав, несли её,Ко лбу, прикладывая губку,Чернея, будто вороньё,Гурьбой забившие голубку.ПРОСТИТУТКА
Не внявши трезвому рассудку,Чем нужно, строже во сто кратОкрысился на проституткуДостопочтенный магистрат.
Страх нагоняя на борделиЖелтобилетницам в пример,В соседней комнате разделиЕё, наследницу гетер.
Вот встал констебль, поддёрнув брюкиВот - стенка около лица.Вдевают ноги, тычут рукиВ четыре кожаных кольца.
Перед британским пыльным флагомНа теле полосы кладя,Её с расчётливым оттягомСтегают, розог не щадя.
Меняют прут. Служитель хлещет,Ключом у пояса бренча.Она, как ящерка, трепещетНа вертикали кирпича.
Как промышлять опасно в Сити!Как здешний суд безбожно строг!«Простите, Ваша честь! Простите!И опустите молоток!»
Текли румяна по мордашке,Пустела с розгами бадья,И, наконец, по деревяшкеУдарил деревом судья.
«Приступим к делу об аренде!Затем - с наследством канитель.А девке уличной дать бренди,Одеть - и выгнать на панель!»
ДЖЕННИ, (пародия на Р.Бёрнса)
Автор: О. ЧередасновПробираясь до калиткиПолем, вдоль межи,Дженни вымокла до ниткиВечером во ржи.
Где-то с кем-то целоваласьДолго, а теперьНезамеченной стараласьТихо шмыгнуть в дверь.
Бьет озноб, дрожат колени,В доме вспыхнул свет.Ты сегодня влипла, Дженни,Так держи ответ!
Пуританские порядки,Строгая семья...Розги, вымокшие в кадке,Длинная скамья.
Розги след багровый чертятВдоль и поперёк,Дженни бёдрами не вертит,Громко не орёт.
А потом, в своей кровати,Улыбнувшись вдруг,Вспоминает про объятьяЛучшей из подруг.
Что ещё ей там приснится,Нам не надо знать,Если Дженни не боитсяВымокнуть опять.
И какая нам забота,Если у межи
Целовался с кем-то кто-тоВечером во ржи.
ТРЕУГОЛЬНИК
Вода в корыте - что рассольник.Ещё белеют тени звёзд,А уж воздвигнут треугольник,Как циркуль в двухметровый рост.
Послушен флейтовым аккордам,Руками, цепкими, как трал,К его равновеликим бёдрамПривяжет девушку капрал.
Ей розог присудили власти:Ища в закалке слабину,Она в расположенье частиРугала славную войну.
Теперь стоит в одних подвязкахСо струйкой розовой у ртаИ фельджандармы в медных каскахЕё лупцуют в два прута.
И пораженец, и крамольник -Разоблачённые враги.Дрожит, провиснув, треугольник,Под батальонные шаги.
ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ
Знать Египта заполнила ложи,о дворце меж песчаных пустыньБич из гиппопотамовой кожи,Как удав, обвивает рабынь.
Не со змеем танцует ли жрица?Не казнят ли бездельных воров?Нет - нагие потомки СновидцаИзнывают под игом врагов.
Со свинчаткой в раздвоенном жале,С эластичною хваткой колецКнут витками калёной спиралиОставляет округлый рубец.
Мухи щупают каждую мету.Порка девушек чуждых кровей -Это жертва, угодная Сету,Чьё дыхание - злой суховей.
Зверобоги лютуют в низине.Но настал предначертанный год:По волнам в тростниковой корзинеПриближается страшный Исход.
СУББОТА
Окно чулана - как слюда-Видны ремённые лоскутья.В кадушке горькая водаХранит размоченные прутья.
В углу - лампада и киот,И лавка грубой древесины,Впитавшая горячий потИ кровь послушников лозины.
Уж полдень. Бликами пестритСтена дощатая. Как Ева,Там на коленях всё стоитСутра исхлёстанная дева.
Ауtог.
Публичная порка графини Де Ламотт.
. 21 июня 1786 года Жанну Ламотт на Гревской площади высекли плетьми, а затемпалач заклеймил её плечо буквой «V» — voleuse («воровка»).
...Тяжелее всех была наказана Жанна де Ламотт.
Народ очень любит наблюдать всевозможные публичные наказания, а оно былоименно таким. Жанну вывели к позорномe столбу одетой в скромное муслиновоеплатье, ей вовсе не хотелось выглядеть вызывающе, тем более она прекраснопонимала, что одежда все равно будет порвана. Женщина дрожала, словно влихорадке. И вдруг выкрик:-?Гляди, вон она, королевская пособница!
Почему королевская, если Жанну де Ламотт обвиняли как раз в покушении накоролевскую честь в том числе? Но это было неважно, она была вместе скоролевой на свидании с кардиналом в Роще Венеры, ату ее! И что королевафальшивая, тоже неважно.
Два помощника палача рванули с плеч женщины платье, она вдруг осознала, чтопока были только игрушки, настоящее наказание только начинается... Кто бы нипридумал эту аферу с ожерельем, сполна заплатила только Жанна. Когда плетьпервый раз прошлась по ее спине и на нежной коже вздулся красный рубец,окрестности огласил ее истошный крик. Жанна кричала все время - когда еепороли и особенно потом, когда увидела раскаленное клеймо в руках у палача.
Эта страшная железяка с буквой «V» в круге на длинной ручке должна былавпечататься в плечо Жанны де Ламотт, навсегда отметив ее словом «воровка».Палач хорошенько раскатил клеймо и шагнул к преступнице. Крик Жанныперешел в визг, а потом просто в хрип. Но если кричать она уже не могла, тоизвиваться, пытаясь вырваться из рук державших ее помощников палача, все
равно продолжала. Женщина оказалась столь сильна или эту силу ей придалоотчаяние, но когда палач поднес клеймо ближе, Жанна дернулась из последнихсил и сделала только хуже. Раскаленный прут угодил вместо плеча на грудь,мгновенно запахло горелым мясом, а сама виновница просто потеряла сознание,безжизненно повиснув на руках у палачей.
Публичная порка княгини Н. Лопухиной. 29 - го августа 1743 г.
"...Достаточно известен также эпизод с камергершей, статс - дамой НаталиейФедоровной Лопухиной, которая по повелению Императрицы была публичнонаказана кнутом. Любопытно отметить, что Наталия Федоровна была дочерьюгенералыпи Балк, тоже сеченной (на Сенатской площади при Петре ). Это былазамечательная красавица. Бантышев - Каменский про нее писал : "толпавздыхателей, увлеченных фантазией, постоянно окружала красавиц Наталью; скем танцевала она, кого удостаивала разговором, на кого бросала даже взгляд,тот считал себя счастливейшим из смертных . Молодые люди восхищались еяпрелестями, любезностями, приятным и живым разговором, старики такжестарались ей нравиться ; красавицы замечали пристально какое платье украшалаона...старушки рвались с досады, ворчали на мужей своих, бранили дочек" .
...Наталья Лопухина пережила наказание кнутом. История ее жизни встречаетсяво многих описаниях.
Она слыла одной из красивейших женщин при дворе правительницы и былауличена в том, что принимала будто бы участие в подготовлявшейсягосударственной измене, надеясь на защиту своего возлюбленного, занимавшегопост одного из иностранных посланников.
Согласно первому приговору, Лопухина была присуждена к отрезанию языка споследующим колесованием, но правительница смягчила приговор, если этотолько можно назвать смягчением, и заменила его наказанием кнутом и ссылкой.Лопухина, появилась на эшафоте в полнейшем неглиже, но это только увеличилоее неописуемую красоту. До последнего момента она была твердо убеждена в том,что кто-либо из многочисленных друзей, восхищавшихся ее красотой иостроумием, неожиданно явится к ней на помощь. Но ее умоляющий взглядвстречал повсюду либо совершенно равнодушные, либо любопытствующие лица.Когда палач дотронулся до ее одежды, она сделала попытку отстранить его.Напрасно! Через несколько мгновений она была обнажена до пояса, причем привзгляде на несчастную женщину, полумертвую от стыда и отчаяния, в толпе
пронесся ропот сострадания... Тем не менее один из помощников палача схватилее руки и быстро повернулся, так что жертва повисла у него на спине, причемноги красавицы болтались на воздухе. При первом же ударе отделиласьполоса кожи от самой спины до бедер. Через несколько мгновений вся спинанесчастной опухла, из ран струились потоки крови. После наказания кнутом ейвырезали язык, и лишенная дара слова была отправлена в дальнюю ссылку,чтобы там до конца дней своих влачить самое жалкое существование. Не смотряна столь ужасные испытания, Лопухина пережила их и при следующем правителебыла возвращена из ссылки — редкий случай, чтобы женщина могла вынеститакое наказание, во время приведения которого в исполнение обычно умиралимужчины, отличавшиеся и большей выносливостью, и более сильным строениеморганизма. Больше того, находясь при дворе она даже могла говорить, в тевремена многие трактовали это, как господнюю милость, говорящую о ееневиновности, но, будем реалистами, скорее кому-то удалось подкупитьпалачей....
Революционный невроз (отрывок)Автор: Огюстен Кабанес и Леонард НассПАТРИОТИЧЕСКИЕ БИЧЕВАНИЯ
От кровожадного садизма, примеры коего мы привели выше, необходимо перейтитеперь к другим более умеренным проявлениям того же порока, несомненноменее зловредным для его жертв, чем уже описанные, но все же, по своейсущности, не только унижающим человеческое достоинство, но и весьмаболезненным. Сюда относятся телесные наказания, весьма неумеренноприменявшиеся в течение всего революционного периода.
В этом отношении революция не выдумала ничего нового. Она наследовала этотобычай от прошлого режима и вместо того, чтобы отвергнуть это с негодованием,как отвратительный и несогласный с ее достоинством, напротив, дала ему едва лине более обширное применение.
У людей этой эпохи было странное представление о человеческом достоинстве.Они из гуманности вводят гильотину для сокращения мучений и упрощенияисполнения приговоров и сохраняют в полной неприкосновенности самуюобыкновенную и унизительную "порку", которую наравне с колодкой и позорнымстолбом следовало бы первым долгом сдать в архив дореформенного режима.Напротив, в руках народа розги становятся тотчас же самым излюбленныморудием. Часто и долго "битый" по капризу своих бывших бар, простодушныйЖак Боном, в свою очередь начинает щедро и основательно расправлятьсяплетью направо и налево. Его усердие возрастает при виде обнаженных прелестейкрасавиц-аристократок, и дремлющий в нем "садизм" пробуждается. Какоенаслаждение истязать белые нежные тела, полосовать их до крови, в то время какбагровые от стыда и боли их обладательницы, монахини и бывшие "барыни"корчатся и бьются под бичом народного самосуда!
Откуда могли бы смягчиться нравы простого народа и как ему было отрешитьсяот варварства, когда правившие им доныне классы сами сплошь и рядомпроявляли полную некультурность. Всякий порабощенный класс, хотя бы даже
возмутившийся против притеснителей, перенимает у них же способы расправы спротивником. Розги, применявшиеся в старину исключительно лишь кпрелюбодеям и к падшим женщинам, в ближайшие к 89 году времена началипользоваться все больше и больше популярностью и особенно прочно вошли вобычай в тюрьмах и больницах, которые в то время не многим отличались от местзаключения.
В госпитале Сальпетриер прелесть телесного наказания пришлось испытать насебе госпоже Ламотт, героине знаменитого процесса об "Ожерелье королевы". Этинаказания были здесь даже прямо узаконены. "Кто не исполнит урока но шитью:пол рубахи", гласит устав больницы, "тот дважды в день подвергается наказаниюплетью". Это считалось единственным радикальным средством удержатьпреступников в повиновении. В госпитале Бисетр щедро секли при всяком
удобном случае лиц обоего пола. Их раздевали донага и били плетью или розгамипо чему попало: по голому телу, по ногам и даже по голове. Но особенно курьезно,что телесному наказанию уже без всякой вины, а как бы в виде предварительногоцелебного средства, подвергались все поступающие в больницу сифилитики, доначала надлежащего лечения. Достоверно известно, что телесное наказание вочень широких размерах применялось и в больнице Св. Лазаря. НедругиБомаршэ, желая погубить его репутацию, распространяли в публике картинку,изображавшую исполнение над ним подобной экзекуции. Хотя достоверностьэтого факта многими и отрицалась, но ныне, по последним исследованиям, он ксожалению вне всякого сомнения.
Вообще, и в городе и при дворе, как среди аристократии, так и в буржуазии, розгисчитались тогда наилучшим воспитательным и карательным средством; зато вних в то время и не видели, как ныне, ничего оскорбительного для человеческогодостоинства: злоупотребление ими, как будто, атрофировало их воздействие наморальное чувство. Лишь со времен революции, когда "бичевания" сталипроизводиться публично и как бы умышленно, с целью попрать оскорбляемоечувство стыдливости, телесные наказания начинают приобретать и нравственно-оскорбительный характер. Более, может быть, чем от физической боли, жертвы
его страдают от позора, с которым соединяется это наказание. Народ жестокоиздевается над всеми и особенно над женщинами, которые имеют несчастьепочему либо ему не понравиться. Знатных женщин секли прямо на улицах;монахинь истязали в стенах монастырей, куда врывались толпы черни. Нотелесное наказание не было, однако, исключительно уделом одних"подозрительных" представителей старого режима; к нему прибегали подчас исоперничающие между собой республиканцы разных оттенков и партий, инередко уличные схватки между якобинцами и брисотинцами оканчивались"генеральной поркой" побежденных. Однажды один из наиболее влиятельныхякобинских ораторов, гражданин Варле, произнес в своем клубе речь, в которойобвинял сестер милосердия национальной больницы в укрывательствесвященника, не принесшего присяги революции и тайно отслужившего у нихпанихиду по тирану - Людовику XVI. В заключение он требовал примерногонаказания виновных. "Мы беремся за это", воскликнула тотчас же одна извязальщиц, наполнявших хоры клуба и на которых речи Варле действоваливсегда особенно возбуждающе.
В ту же минуту банда мегер отправилась прямо из клуба к национальнойбольнице. Четыре вязальщицы врываются в госпиталь, и вскоре появляютсяобратно, влача за собою несчастных сестер, даже не подозревающих, куда и зачемих ведут. Они впрочем, недолго остаются в неизвестности. Вязальщицысхватывают их, пригибают к земле и, подняв юбки, секут их жесточайшимобразом ремнями и розгами, в присутствии огромной собравшейся кругомпублики, не обращая ни малейшего внимания на их мольбы и крики. Гнусноеистязание, конечно, жестоко отразилось на здоровье всех пострадавших. Одна жеиз них, которой удаюсь вырваться и убежать по направлению к мосту, былапоймана там жестокой толпой и утоплена в Сене.«64» Здесь действовала, по всейвероятности, та же самая банда, которая 9 апреля 1791 года, имея в своем составемассу мужчин, переодетых женщинами, последовательно врывалась во всепарижские женские монастыри, набрасывалась на монахинь и послушниц изабавлялась их публичным истязанием и бичеванием. Приведем описание этого
достопамятного дня, заимствованное из газеты того времени: "Наша доблестнаянациональная гвардия оказалась бессильной в присутствии самых постыдныхнасилий. Она была невольной свидетельницей, как дикая толпа срывала одеждыи секла всех монашек, без различия возраста и положения. Не щадили ни робкоймолодежи, ни дряхлых старух; девочки подростки и восьмидесятилетниепочтеннейшие дамы подвергались одинаковой участи. Толпа, обнажив их, гонялазатем их розгами по длинным монастырским коридорам, садам и террасам, осыпаяударами и подвергая оскорблениям, более жестоким, чем сама смерть. Не былипощажены даже сестры св. Винцента, известные всему народу своей скромностью,благочестием и самоотверженно служившие на помощь ближнему. Их били иистязали своими окровавленными руками те, которых они столь часто кормили,одевали и лечили. Словом наша гвардия с глубокой скорбью вынуждена былабыть безмолвным зрителем, как в течение нескольких часов на этих девственницобрушивались все насилия, на которые способны разве только солдаты, в городе,только что взятом штурмом. Когда же ярость бушующей толпы утихла, топоследняя спокойно разошлась сквозь ряды солдат без малейшихпрепятствий «65».«66»
Седьмого апреля 1791 года много монахинь снова подверглось телесномунаказанию в разных кварталах Парижа. "И поделом", добавляет сообщающий обэтом репортер Горза.«67»
"Вчера в половине одиннадцатого, - читаем мы в брошюре от того же числа, -обитательницы С. Антуанского предместья обратили внимание, что в местноммонастыре уже отслужены с утра 22 обедни, «68» между тем как обыкновенно ихслужили не более шести или семи. Это обстоятельство, по их мнению,свидетельствовало о стечении в монастыре священников, не принявшихреспубликанской присяги. Тотчас же, с большой торжественностью и сгромадными пучками прутьев, местные республиканцы направились шествием кцеркви. Двери оказались заперты, но вскоре, по воле этого народного сената, ихоткрыли; вожаки ворвались в церковь и нашли там только одну ханжу-аристократку, которую бывший викарий церкви Св. Павла, - Подевэн, тайно
исповедовал, Народный суд тут же на месте преступления приговаривает ее кпубличному сечению вместе с двумя привратницами, не впускавшими процессиюв монастырь; экзекуция была произведена безотлагательно. Четыре женщинывывели исповедницу на середину улицы, без всякого стеснения обнажили ее ижестоко высекли, не щадя ее прелестей, наверно, весьма милых ее духовнику.Толстых привратниц постигла тут же та же участь. Их тонкие белые платки,предназначенные для отирания покаянных слез, на этот раз послужили им, чтобыстирать грязь, которой уличные мальчишки забросали их чрезмерно белые,обнаженные во время экзекуции части. Если бы национальная гвардия неподоспела вовремя, то и всех остальных монахинь постигла бы та же участь".Число женщине подвергшихся телесным наказаниям, было вообще весьмазначительно.«69» Три сестры монахини - паулинки, приписанные к приходу Св.Маргалиты, умерли от последствий насилия. Памфлетисты прославляли этизверства с безумным восторгом. Вместо того чтобы стараться их замолчать илисмягчить, они нагло кричали о них с самыми грязными подробностями. Один изэтих памфлетов носил довольно откровенное заглавие: "Список монашек иханжей, высеченных торговками разных кварталов Парижа, с обозначением ихимен и приходов, к которым они принадлежали и с точными подробностями о ихлюбовных сношениях со священниками, викариями и завсегдатаями ихприходов". Автор памфлета, не входя в частности, бросает гуртом всемпотерпевшим обвинения в безнравственности: он возводит даже на монахинь св.Роха, будто они кипятили масло, чтобы облить им приходского священника,приверженца конституции, когда он будет проходить под их окнами!! Другойпамфлет озаглавлен так: "Список блядей-аристократок и конституционалисток,высеченных вчера торговками рынка и С. Антуанского предместья". Он написантаким слогом, что цитировать из него что либо нет никакой возможности. Авторудостоверяет, что телесному наказанию подверглись в этот день сразу три сотнимонахинь и светских женщин.
10 апреля муниципальный совет Парижа опубликовал воззвание, в котором строго
порицал лиц, стремящихся карать этим позорным наказанием монахинь за ихпривязанность к реакционерам. Впрочем, все это делалось более лишь для виду, иподстрекатели, прекрасно понимая это, вместо того чтобы образумиться,продолжали еще усерднее действовать в том духе.«70»
В эпоху всемогущества Неккера одна женщина была высечена за то, что плюнулана его портрет.«71» Вскоре затем, когда этот министр пал, другая подверглась тойже участи за то, что сохраняла у себя его портрет. В сентябре 1790 года на улицахПарижа продавалась брошюра, озаглавленная: "Беседа дворянина со своей женой,высеченной в Палэ-Рояле за хранение портрета Неккера".
Госпожа Альбани была крайне обижена на Францию за поэта Альфиери и за себя."Эти обезьяноподобные тигры", как она называет французов, внушали ей ужас;убегая от них, она на заставе была подвергнута толпой варваров одному из техобычных насилий, которыми революция осыпала аристократок, отказывавшихсяот республиканской кокарды и молодых монашенок, отказывавшихся отмира. «72»
Госпожа де Коаньи едва не подверглась такой же участи. 22 июля 1791 года, когдав Париже стало известно о бегстве королевской семьи, любопытство толкнуло еевместе с одним из ее друзей, г. де Фонтенэйлем отправиться на Карусельскуюплощадь. Ее аристократическая внешность, вероятно, возбудила сразуподозрительность толпы. С угрозами, а может быть, и побоями ее увели вТюльери, где она оставалась арестованной в королевском кабинете от 11 до 4часов дня, пока де Бирон не явился из Национального собрания и не освободил еевместе с ее спутником.
В одном из писем принца де Линя, последний в остроумных стихах намекает на то,
что ей угрожало. Вот эти стихи в вольной передаче:
Пугаться незачем, прелестная маркиза:
Не голову срубить,
Лишь прелесть обнажить
Твою хотел народ французский.
Он прав сто раз:
Зачем скрывать,
Зачем таить,
Что красотой и белизной
Всей расы нашей гордость составляет?
Провинция последовала весьма охотно примеру столицы. В Нанте, в деньприбытия конституционного епископа, газеты поместили объявление, которым"старые ханжи" предупреждались, что 45~50 молодых людей, вооруженныхрозгами, умеют подавлять всякие выражения неудовольствия против избранногонародом пастыря, и в случае чего "задрав юбки, немедленно отхлещут всехнедовольных".
В Лионе 8 апреля, на Пасху, якобинцы завладели церквями и часовнями ипредались в них самым возмутительным бесчинствам."Я видел, - пишет очевидец, - как на мирных жителей нападали шайкиразбойников, я видел, как слабый женский пол становился предметом самыхяростных преследований, как наших жен и дочерей волочили по грязным улицам,публично секли и всячески обесчестили. Картины эти никогда не изгладятся измоей памяти".
"Я видел женщину, окруженную окровавленными людьми, всю в слезах,раздетую, с опрокинутым в грязь туловищем и закинутой головой. Своиминечистыми руками они хватали ее за самые нежные части тела, открытоудовлетворяя на ней грязные инстинкты зверства и разврата. Она была чутьжива от стыда и отчаяния. Что касается стражи, то она являлась только чтобылюбоваться преступлениями, а не пресекать их. Чаще же всего разбойникинаходили в ней всякую поддержку, а вовсе не противодействие.В одном месте часовой загораживает священникам дорогу штыком, в другом -стража умышленно выпускает людей, которые высекли женщину, и задерживаетчеловека, который ее защищал, а патрули, при виде всех этих ужасов, открыто имрукоплещут".
Эти "гражданские экзекуции" так вошли в моду или, вернее, так на нее повлияли,
что в них усматривают даже происхождение появившегося тогда обычая ношенияженщинами "невыразимых".
По свидетельству Тэна, "сознавая почти полную невозможность избегнуть стольщедро применявшегося телесного наказания, женщины высших и среднихклассов начали сшивать свои сорочки между ног, с целью уберечься приэкзекуциях хотя бы от публичного обнажения, - отсюда, говорит историк, ивозник впервые обычай ношения женщинами панталон". Мы оставляем, впрочем,это объяснение всецело на ответственность его автора.
Во все эпохи народных смут и волнений имели место почти одни и те жеболезненные явления. Конечно, не революции принадлежит монополияпробуждения "садизма" в толпе. После террора он только притаился, но даже иутонченная цивилизация XIX-го века далеко не победила этого низменногоинстинкта. Плохо знает народную душу тот, кто представляет ее себе настолькосознательной, вдумчивой и уравновешенной, чтобы она перестала быть когдалибо способной на чисто животные порывы, в которых жестокость сливается ссладострастным развратом. Число исторических примеров бичеваниянеисчерпаемо.
В эпоху реставрации, на юге Франции, дамы-роялистки ловили и в праздники и вбудни женщин и девушек протестанток, таскали их по улицам, бросали на землю,задирали юбки и яростно колотили их вальками с железными лилиями и острымикраями, которые впивались в тело. Эти инструменты получили даже поэтомунаименование "королевских вальков".
Плеть и хлыст служили часто средством телесного воздействия то в рукахаристократии, то в руках народа; употребление их особенно распространилось впериоды революции и следовавшей за нею реакции. В 1851 году генералГербиллион перепорол всех захваченных им инсургентов. Во времена Коммуны, в1871 году, тоже не преминули широко воспользоваться этой исправительноймерой.
Психология толпы во время восстания 1871 года, была очень удачно схвачена
Лабордом, но труд его ныне уже исчез из обращения. Вот факт, о котором он,однако не упоминает и который мы заимствуем из записок Рошфора. Описываявступление пруссаков в Париж 1 марта, он говорит: "Все было спокойно.Единственным фактом, нарушившим порядок, был арест и "порка" парижанамитрех негодниц, которые вышли в Елисейские поля навстречу неприятельскимофицерам и стали бесстыдно, на глазах у всех, осыпать их поцелуями. Толпанабросилась на них с гиканьем и руганью, раздела их почти донага и жестоковысекла. Им плевали
"Самобичевание/ Self flagellation" (выдержки) Автор: СветланаФРОНТЦЕК, системный психолог.
Телесные наказания появились много тысяч лет назад. Только никто никогда не задумывался, как они влияют на судьбу человека. Самым распространённым методом телесного наказания были прут или палка. Постепенно с развитием человечества и возникновением религии и культуры стали возникать более изощрённые способы экзекуции и сопровождающие её инструменты — розга, затем кнут и плеть.Всё зависит от того, где, когда, кем и для кого они использовались. В язычестве розга использовалась для «поощрения» к работе рабов, но нет упоминаний осамобичевании. Одним из любопытных исторических свидетельств, встречающихся в первых письменных источниках античного периода, является традиция добровольной порки, широко распространённая среди спартанских юношей, участвовавших вежегодных соревнованиях, где побеждал самый выносливый, т. е. тот, кто получал самое большое количество ударов, безропотно перенося боль. Это первые упоминания о порках,которые устраивались в знак культового поклонения перед алтарем Дианы, когда с особой жестокостью усердно секли мальчиков. Позднее на примере бичевания спартанских юношей стали формироваться общества и секты флагеллантов и хлыстунов.Немаловажное значение имело то, что эти секты, по сути, относились к «разряду воздержанных» и практиковали обряды и обычаи «умерщвления плоти». С озникновением и распространением христианства идея самобичевания возводится во главу угла и активно пропагандируется католической церковью. Самоистязание как одна из составляющих аскезы характерно для любых религий, но христианство ему отводит особую роль. Оно облачается в возвышенные духовные слова «непоколебимое служение Богу», где, на самом деле, плоть подвергается сильнейшему физическому надругательству. Самоистязание напрямую связано с флагелляцией — методомфизического садомазохизма — одним из самых распространенных воздействий, имевших место в монастырях на протяжении веков, включая начало XX века. Практикуетсяоно всегда обладателем кожного вектора при наличии одного или двух верхних векторов — зрительного или звукового. От такой связки будет зависеть цель альголагнии.
АЛЬГОЛАГНИЯ (буквально «жажда боли») — усиление сексуальных переживаний посредством боли. Термин иногда используется для обозначения и садизма, и мазохизма(Оксфордский толковый словарь по психологии.Под ред. А. Ребера).
Кроме бичевания, в раннем христианстве самоистязание выражалось в ношении власяницы монахами, религиозными людьми, аскетами из высших сословий, чтобы «обуздать непокорную плоть, таким образом противостоять греху и содействовать развитию духовных устремлений». Позднее флагелланты распространили самобичевание по всей западной Европе, проповедуя его как «особый вид удовольствия инеописуемого блаженства». Грубая одежда из козьей или верблюжьей шерсти, которуюнадевали прямо на тело, сильно стесняла движения и безжалостно натирала кожу. В ХVI веке такое испытание показалось недостаточным, и традиционную власяницузаменила тонкая проволока с шипами, обращенными к телу. Любое движение придавало ещё большие страдания (читай: наслаждения) тому, кто её носил. Сегодня практика «изнурения тела» продолжает существовать в некоторых закрытых религиозных орденах, сектах, неформальных сообществах и субкультурах, только к духовности, как и в былые времена, она не приводит, вопреки ошибочным ожиданиям их участников.Самоистязание, как утверждают историки, настолько вошло в обиход паломников, монахов и знати, что «повсюду можно было видеть людей с плетьми, розгами, ремнями и вениками (мётлами из прутьев) в руках, которые усердно стегали себя этими инструментами, мечтая таким образом достигнуть благоволения божественной силы». Кожно-звуковое духовенство поощряло и даже принуждало христиан к подобным вещам. Звуковиков, как известно, не слишком интересует собственное тело, оно им скорее в тягость. Кожно- звуковой священник от природы имеет низкое либидо и не стремится к плотским утехам, он легко принимает целибат и остается верен ему до конца жизни.Здесь нужно разделять типы людей, практиковавших флагелляцию — бичевание, при котором возникает половое возбуждение и дальнейшее получения сексуальногонаслаждения. В процессе флагелляции участвует два человека, условноназовем их «палач» и «жертва». «Палач», как правило, человек с садистскими наклонностями, побоями выражающий своё отношение к жертве. В литературных источниках, описывающих положение детей-сирот в приютах или монастырях, авторы нередко приводят факты истязания детей воспитателями и учителями. Начинают они с вербального садистирования, унижая, как правило, новенькую или непокорную девочку в присутствии всего класса, тем самым, делая её изгоем. Зрительный ребёнок обычно не выдерживал такой изоляции и погибал. Зрительник как никто другой нуждается в эмоциональной связи, хотя бы с игрушкой, которой он лишён из-за жёстких правил приюта или монастырской школы. За любыми контактами между девочками строго следили воспитатели или монахини, не позволяя им выстраивать дружеские отношения,позволявшие поддерживать друг друга. Только любовь к Богу, от которой зрительный ребёнок не получал никакого эмоционального тепла, страх перед ним и молитва являлисьосновными требованиями для существования в приютах. Если ребёнок пытался восстановить справедливость или сопротивляться «учительскому натиску», то его наказывали сечением розгами. Экзекуцию проводили аббатисы или монахини, отличающиеся особой жестокостью, если это был монастырь. Воспитатели вгородских или частных приютах — люди, как правило, холостые, подверженные строжайшему запрету иметь внебрачные связи на стороне. Сам процесс порки доставлял им особое удовольствие, приводя к сбалансированному состоянию биохимию головного мозга через получение своих эндорфинов счастья и наслаждения.
Флагелляция детей, которой подвергались не только простые смертные, но даже принцы крови, в некоторых случаях приводила к совершенно неожиданным результатам. Многимнаказание розгами или плетьми доставляло удовольствие и они не только охотно ложились на скамью для порки, но и умышленно совершали проступки, чтобы быть подвергнутыми наказанию. В лучших пансионах Лондона, где воспитывались
аристократки, спокойно практиковалось наказание за любую провинность. Некоторые девушки «после первых ударов розгами... испытывали странное чувство, и то, что должнобыло служить наказанием, порождало в их уме такие райские мысли, что они испытывали страшное наслаждение» Таким образом, вместо воспитательного эффекта розгистановились атрибутом сексуального наслаждения, воздействуя через тонкую восприимчивую кожу, многое меняя в психике девочек, развивая садомазохистские желания. В дальнейшем, когда девочки взрослели, эти навыки никуда неисчезали, а только закреплялись. Не получая удовлетворения от семейной сексуальной жизни, битые в детстве кожно-зрительные женщины искали любые пути для удовлетворения своего мазохизма.
Служанка из Брно.
Ружена приехла в Прагу из провинциального Брно. Там перед Рождеством парниготовили специальные розги «помлазки», которыми в шутку стегали дивчат.Красавицам обычно доставалось больше всего, а Ружене и подавно. В Праге, вканун Рождества Ружена ожидала чего- то подобного. Даже дыхание захватывалоот предвкушения веселой суеты, беготни, сердце стучало сладко. Но у городскихбыли другие нравы, поэтому к девчатам на улице никто не приставал. Руженаработала служанкой в семье инженера Штольца, немца по национальности.Исполнительная, скромная девушка очень понравилась инженеру, который ипринял ее на работу. Получив ее рекомендательные письма он без приглашениязаявился на квартиру, которую она снимала с подругой. Ружены как раз не былодома, дверь открыла ее подруга Анна. Пан инженер учтиво поздоровался ипопросил позволения осмотреть комнату Ружены. В комнате царили образцовыйпорядок и чистота. Это послужило лучшей рекомендацией для девушки и с этогодня судьба ее устроилась. Все бы хорошо, но была еще и пани Штольц, страшнаястерва, которая к тому же ревновала Ружену к мужу. Разве сравнится славянскаякрасота с тевтонской? Вот вам, читатель, портрет Ружены: румяные круглыещеки, приятный овал лица, живые карие глаза укрылись за пушистыми бровями.Ружена стройна, поджара, у нее осиная талия и хорошо развитая красивая грудь.А вот пани Штольц: излишне худая, прямая будто качергу проглотила, нос как укомара, на лице застыло брезгливое скучающее выражение. Как поговаривали накухне, в постели пани инженерша особой страстью не отличалась. Послерождения второго сына Густава, который сейчас учился в пятом классе гимназии,пан инженер позабыл дорогу в женину спальню. Однако, он особенно не горевал, сголовой погрузился в работу. Дела у него шли превосходно, Штольцы были оченьобеспеченным семейством.
В этот день ничего не предвещало беды. Ружена пришла на работу позаснеженным улицам Праги. Позавтракала на кухне с гувернанткой Густава.Потом приступила к своим обязанностям. Аккуратно вытерла пыль с фолиантов взале, затем полила цветы, стоящие во внутренней оранжерее. Затем набрала водыв ведро, разулась и стала тщательно натирать паркетные полы. За работой она
Весело напевала какую-то песенку.
Закончив с паркетом, девушка решила протереть пыль на столе хозяина. Взялатряпку для пыли, сдвинула немного кипу расчетов к краю стола и тут. Ужас!Случайно задела и уронила на пол античную статуэтку пана Штольца. Статуэткаупала и разбилась на несколько частей. Тут входная дверь распахнулась ипоявилась кухарка Мартина, как будто специально поджидала!
- А, мадумазель Ружена! Что же вы наделали! Я обязана сообщить пани Штольцоб этом случае, - на лице у Мартины было написано неподдельное удовольствие.Вечно она сует свой курносый нос не в свои дела, шпионит, наушничает.Поговаривали, что в молодости она работала надзирательницей в женскойтюрьме. Но мало ли чего прислуга болтает!
Ружена от растерянности заплакала, она не знала что сказать. Мартина исчезла ивскоре появилась в сопровождении пани Штольц. Лицо пани Штольц как всегдавыражало смесь надменности и скуки.
- Видите, пани Штольц, что натворила эта служанка! - Мартина вилась вокругнее мелким бесом
- Да, я вижу - ответила пани инженерша, - Ружена, это вы сделали?
- Да, пани Штольц, - ответила Ружена - Я не нарочно!
- Вы будете наказаны за вашу оплошность. А почему вы босая?
- Я, я - от растерянности Ружена не нашлась что сказать.
- Она распущенная девушка, пани Штольц, что я вам говорила, - тренделаМартина. - Демонстрирует тут свои ножки. А ведь ее в таком виде может увидеть
Густав, наша крошка!
- Вы будете также наказаны за то, что позволяете себе подобные вещи вприличном доме, мадмуазель,- констатировала пани Штольц. Затем обратилась кМартине:
- Где состоится наказание?
- Наверное как обычно, пани инженерша, в вашей комнате наверху.
- Ружена, пойдемте наверх - спокойным, но твердым голосом приказала паниШтольц.
Ружена покорно начала подниматься вверх по ступеням. Она так и не успелаобуться. Комната пани Штольц была очень просторной, добротно обставленной.Ее будуар был отгорожен китайскими ширмами. На стенах висели гобелены иизящные миниатюры.
- Сколько ударов она заслужила за этот проступок, как ты думаешь, Мартин? -хладнокровно спросила пани Штольц- Я думаю не меньше сорока.Услышав это Ружена заплакала.
- Не надо плакать, мадмуазель, - сказала ей инженерша, - Надо снимать всюодежду.
Ружена продолжала стоять на месте и плакать.
- Ты что, деревенщина, оглохла? - зло спросила ее Мартина, - Но не беда, я тебясейчас сама раздену! - она грубо повернула Ружену спиной к себе, расстегнулапуговички на ее платье, рванула его вверх, Ружена только ойкнула и прикрыларуками грушевидные груди. Кухарка, возбужденно сопя, содрала с нее юбку ипанталоны.
Между тем пани Штольц выдвинула на середину комнаты банкетку и приказалаРужене:
- Мадмуазель, лягте животом на эту банкетку. Мартина - привяжи ее.Мартина достала из секретера ремни и стала привязывать служанку: сначала онапривязала ступни девушки к задним ножкам банкетки, потом кисти рук - кпередним. Талию Ружены она притянула ремнем так, что девушка оказаласьнеподвижной в унизительной позе. Хозяйка достала из того же секретераавстрийскую розгу. Затем подошла к связанной:
- Ружена, вас когда-нибудь пороли?
- Нет пани - ответила девушка
- Тогда это пойдет вам на пользу. Молоденьким девушкам это бывает полезно.Правило таковы: вы должны громко, вслух, считать удары. Если собьетесь илиперепутаете, получите штрафной удар. Понятно?
- Да пани.
- Хорошо. Тогда мы начнем. - пани Штольц размахнулась и резко ударилаРужену по заду.
- О-а-а-а- простонала девушка.
- Ружена, о чем мы только что с вами говорили? - строго спросила пани Штольц. -Этот удар не в счет, - пани инженерша отступила на шаг от банкетки и резкоопустила розгу на ягодицы служанки
- Раз! - почти выкрикнула девушка, - она сжала края банкетки пальцами, сильнонапрягла и выпятила ягодицы. - Мартина сделала знак хозяйке и подошла ксвязанной Ружене. Она положила свои руки на ладони девушки и разжала еепальцы:
- Не надо держать боль внутри себя, Ружена. Расслабь ягодицы и руки. Еслибудет больно, кричи. Я наставляла так своих воспитанниц в женской тюрьме. -Ружена заметила, что лицо кухарки покраснело. - Продолжайте пани! - розгавновь впилась в девичий зад:
- Два! - выкрикнула девушка - Пожалуйста, простите меня!
- Три! Ай! Четыре!
Пани Штольц дала служанке десять ударов и передала розгу кухарке. Мартинапротерла розгу подолом платья, поплевала на руки и дважды махнула орудиемнаказания в воздухе. Ружена, несмотря на все увещевания сильно напрягла зад.Кухарка ударила девушку розгой, но не отвела ее тотчас, как это делала еехозяйка, а оставили на ягодицах
- О, Господи, не надо больше, умоляю! - наказуемая зарыдала в голос.Кухарка ударила еще
- О-о-о! А-а-а-а! - закричала битая.
- Одно удовольствие ее пороть, пани Штольц - сказала Мартина - Бывало сечешькакую-нибудь худышку, у которой и зада -то нет. Крика много, а толку никакого.
Она обошла вокруг банкетки, погладила зад Ружены рукой, затем резко ударилапо нему розгой
- Ау-у-у-у!
- Сколько ударов, Ружена? - спросила пани Штольц- Двенадцать пани Штольц! - простонала служанка.
- Осталось еще тридцать восемь - сказала хозяйка.
- Мартина, прошу тебя, бей с промежутками, я не могу терпеть. - попросилаРужена.
- Хорошо, Ружена - кухарка водила розгой по попе служанки - Отдохни пока. Утебя отличная попка, твой жених счастливчик - Но мы ее накажем. Вот так! -старая бестия резко ударила девушку, на этот раз удар пришелся на бедра.
- А-а-а! - голова Ружены мотнулась в сторону.
- Мартина, погоди-ка - сказала пани Штольц - Она сознание потеряла!
- Нужно дать ей понюхать флакон с солью.
Пани Штольц зашла за ширму в свой будуар. Вдруг Мартина услышаласкрипучий голос хозяйки:
- Густав, негодный мальчишка, ты что тут делал, - из-за ширмы она вывеласвоего отпрыска, держа его за шкирку, - Ты все это время подсматривал?
- Да маман - виновато ответил Густав.
- Марш отсюда! Отец поговорит вечером о твоем поведении! Между тем Мартинаразвязала Ружену и перенесла ее с банкетки на диван. Пани Штольц достала избудуара нюхательную соль в изящном флаконе и поднесла к носу Ружены.Девушка очнулась:
- Где я? Почему я голая?
- Успокойтесь мадмуазель, - сказала ей пани Штольц - Мы наказывали вас розгойи вы лишились чувств, такое случается.
- Вы будете еще меня пороть? - спросила Ружена.
- Нет, на сегодня довольно. Вы должны будете простоять час на коленях.Мартина, принеси стиральную доску. Кухарка ушла и вскоре вернулась сметаллической стиральной доской, которую и поставила в угол комнаты.
- Мадмуазель, идите в угол, и встаньте на колени на эту доску.
Ружена поднялась с дивана, и, прикрывая руками грудь и лоно, пошла в угол и
встала на колени. Ребристая поверхность доски больно уперлась в девичьиколени, чтобы удержать равновесие, Ружена опустила ладони на пол.
- Руки за голову! - грубо приказала Мартина - Служанка повиновалась. Вскореот напряжения ее ноги стали трястись. Кухарка подошла к наказанной:
- Посмотрите, пани инженерша, какие у нее грязные ступни! Фи! Сразу виднодеревенщину. У нас в тюрьме только за этот проступок тебя бы выдрали каксидорову козу. Ничего, мы тебя быстро тут воспитаем. Затем пожаловалась паниШтольц:
- Хилые пошли нынче служанки! Я так и не попорола ее как следует!
Ружена между тем попыталась переменить положение. Кухарка была тут как тут:
- Стой, как стоишь! А то всыпем так, что месяц сидеть не сможешь.
Ружена чувствовала напряжение в плечах, в спине, а самое главное - у нее дикоболели колени. Боль была настолько сильной, что она забыла об иссеченном заде.Только бы простоять еще немного! Прошла целая вечность перед тем как онауслышала голос пани Штольц:
- Ружена, вы можете встать и одеться.
Наказание окончилось. Но Ружена не знала, что ждет ее в будущем.
"Таис Афинская" Иван Ефремов (отрывок "покупка выпоротой рабыни")
Перед помостом остановился высокий человек с напудренным лицом,окаймленным густейшей бородой в крупных завитках, видимо, сириец.Небрежным движением пальца он велел торговцу вытолкнуть вперед младшуюиз женщин, остриженные волосы которой густым пучком лежали на затылкеперехваченные вокруг головы узкой синей лентой. По пышности и густоте пучкана затылке Таис определила, каких великолепных кос лишилась фиванка,красивая девушка лет восемнадцати, обычного для эллинок небольшого роста.
— Цена? — важно бросил сириец.
— Пять мин, и это даром, клянусь Афиной Алеей!
— Ты обезумел! Она музыкантша или танцовщица?
— Нет, но девственна и очень красива.
— Сомнительно. Военная добыча... Взгляни на очертания бедер, груди. ПлачуМину, ладно, две — последняя цена! Такую рабыню не будут продавать в Пирее,поставят в Афинах. Ну-ка обнажи ее!
Торговец не шелохнулся, и покупатель сам сдернул последний покров рабыни.Она не отпускала ветхую ткань, и повернулась боком. Сириец ахнул. Прохожие:зеваки громко захохотали. На круглом заду девушки красовались вздувшиесяполосы от бича, свежие и красные, вперемежку с уже поджившими рубцами.
— Ах ты, плут! — крикнул сириец, видимо хорошо говоривший на аттическомнаречии. Схватив девушку за руку, он нащупал на ней следы ремней,стягивавших тонкие запястья. Тогда он приподнял дешевые бусы, нацепленныена шею девушки, чтобы скрыть следы от привязи.
Опомнившийся торговец встал между сирийцем и рабыней.
— Пять мин за строптивую девчонку, которую надо держать на привязи! —негодовал сириец. — Меня не проведешь. Годится только в наложницы да ещевозить воду. После разгрома Стовратых Фив девушки здесь подешевели, дажекрасивые, — ими полны дома во всех портах Внутреннего моря.
— Пусть будет три мины — совсем даром! — сказал присмиревший торговец.
— Нет, пусть платит тот, кто захотел избавиться от неудачной покупки этогосброда, — сириец показал на фиванцев, подумал и сказал: — Дам тебе половину,все-таки девяносто драхм. Беру для своих матросов на обратный путь. Я сказалпоследнюю цену! — И сириец решительно шагнул к другой кучке рабов,сидевших на каменном помосте в нескольких шагах от фиванцев.
Торговец заколебался, а девушка побледнела, вернее — посерела сквозь пыль изагар, покрывавший ее измученное гордое лицо
"Тайны гарема".
Несмотря на то, что законы гарема запрещали бить невольниц по подошвам,Ситт-Ханум приказала связать Эсму и приготовить к этому наказанию. Как смелаона, презренная рабыня, в чьи обязанности входило услаждать султана танцамиживота, принять участие в интригах против нее, неоспоримой фаворитки Сераля?Эсма была поймана доверенным евнухом Ситт-Ханум, Аюбом, с письмом к еедавней сопернице, возглавлявшей "материнскую партию" гарема, Айхан-Ханум.Эсма сумела перехитрить этого болвана Аюба, и съела письмо до того, как онобыло прочитано. Доставленная пред очи Ситт-Ханум и допрошенная, она наглоотрицала свое причастие к готовяшемуся заговору и наотрез отказалась говорить,что было написано в уничтоженном письме. Ситт-Ханум очень была взбешена,виданное ли дело: мало того, что эта девка схвачена с поличным, она еще и нагловрет ей в глаза. Нет, решительно настало время показать раз и навсегда ктоистинная хозяйка гарема, иначе они тут совсем от рук отобьются.
- Сейчас ты будешь наказана, Эсма, - сказала Ситт-Ханум. - Тебя будут бить попяткам, покуда ты не расскажешь всю правду и не выдашь нам зачинщиковзаговора.
- О, госпожа, - ответила Эсма. - Наш господин запрещает наказывать поподошвам, и ты это знаешь.
- Ах ты сука бесстыжая, - воскликнула Ситт-Ханум, отвесив рабыне пощечину. -Ты будешь меня учить? Ты? Хорошо, что султан сейчас на охоте, а то бы онприказал мне тебя огнем пытать, не то, что по пяткам бить! Эй! Позвать сюдаМахриму!
Повинуясь приказанию госпожи, читчица Корана и подавальщица шербетапобежали искать феррашку Махриму, в обязанности которой входило застилатьпостель госпожи и наказывать провинившихся наложниц.
- Мы зря теряем время, - сказала Ситт-Ханум, - раздевайся.Эсма стала развязывать пояс, заплакала:
- Госпожа, повелите наказать меня по заду! Прошу вас!
- Ах вот ты как запела! Нет, голубушка, Махрима будет пороть тебя по пяткам,пока у тебя кровь из-под ногтей не пойдет. Или пока не дашь нам показания.
Продолжая всхлипывать, Эсма сняла пояс, спустила шаровары, сняла черезголову антеры и шелковую блузку. Несмотря на злость Ситт-Хинум невольнозалюбовалась ее телом: нежный сильный живот, покатые плечи, полновесныегруди. А бедрам этой презренной могли позавидовать и заоблачные пери. Темхуже для нее! Никто не может затмить красоту Ситт-Ханум, не одной красавицеСтамбула сие не позволено.Между тем, разбуженная служанками, в комнатугоспожи вошла феррашкаМахрима: дебелая старуха, облаченная в ночнуюрубаху, с довольно зверским лицом.
- Махрима, эту девушку надо наказать, - приказала Ситт-Ханум.
- Как будем наказызать моя госпожа? - подобострастно спросила феррашка- Свяжи эту шлюху и бей ее по пяткам!Махрима подошла к Эсме и сказала:
- Сними туфли, ты что, глухая.
Девушка сняла с ног легкие туфли без задников. Махрима также приказала ейснять все украшения: сережки, ожерелья с ног и рук, бусы, перстни.
- Правильно, Махрима, - одобрила ее Ситт-Ханум. - Надо обыскать еехорошенько!
Ворча, старая феррашка приказала танцовщице лечь на спину, связала ейсначало руки, потом ступни ног, под веревку продела палку.
- Эй, Найме, Зера! - кликнула Ситт-Ханум девушек-служанок, - вы обе держитепалку, а ты Алев держи ее за волосы.
Алев уселась по-турецки у головы Эсмы, намотала себе на руку ее длинныечерные волосы. Найме и Зера встали по бокам, взялись за оба конца длиннойпалки, приподняли голые ноги танцовщицы вверх. Махрима взяла в рукуувесистую деревянную дубинку, которую в Серале использовали для битья поподошвам. Наказание это применялось в исключительных случаях: за воровство,порчу имущества султана и тому подобные проступки.
- Нет, Махрима, погоди, - вмешалась Ситт-Ханум. - Так не годится. Если мы ейсломаем что-нибудь, господин расстроится. Знаешь что? Бей ее розгой.Старуха взяла в руку гибкую розгу из ротанга, пробуя ее, рассекла воздух,лежащая на полу девушка вздрогнула.
- Чего дергаешься? - спросила старуха. - Я тебя и не била еще!
Ситт-Ханум удобно откинулась на подушки, приказала подать чубук и кофе.Махнула рукой:
- Начинайте!
Махрима примерилась и со свистом нанесла первый удар. На подошвахнаказуемой образовалась красная полоса, она вытянула носок и громко застоналаМахрима попросила у Найме и Зеры поднять ноги Эсмы чуть выше, размахнуласьи ударила еще раз, на этот раз Эсма громко закричала:
- Нет! Пощадите, я не выдержу.Ситт-Ханум жестом остановила Махрима:
- Говори, что было в письме!
- Нет, я не могу этого рассказать!
- Махрима!
Допрос продолжался. Старуха-феррашка размахивалась и наносила увесистыеудары, Эсма кричала, клялась, что не знает, что было в письме. Примерно надесятом ударе девушка крикнула:
- Хватить бить! Я расскажу!
Избиение остановилось. Ситт-Ханум отложила чубук в сторону:
- Ну, рассказывай!
Девушка всхлипнуха, пошевелила пальцами битых ступней.
- Нет, мне нечего вам говорить.
- А ну-ка, Махрима всыпь этой лгунье еще! - злобно крикнула Ситт-Ханум.Феррашка продолжала экзекуцию с удвоенной силой. Она наносила удары попяткам, по подошвам и по пальцам ног Эсмы, делая короткие паузы междуударами. Танцовщица пыталась двигать связанными ногами, насколько ейпозволяли путы, но все удары опытной Махримы достигали цели. Девушка ужене кричала, а только стонала негромко и пыталась вытянуть ступни вверх послекаждого удара. Алев, державшая допрашиваемую за волосы, сказала:
- Госпожа, она лишилась чувств!
Махрима опустила розгу, вопросительно поглядела на госпожу.
- Чего стоишь как истукан, неси воду, приведите ее в чувство! Вам что, всеобъяснять надо? Ума не приложу, как вы тут обходитесь, когда я отлучаюсь!Девушки опустили палку на землю. Махрима принесла кувшин с водой. Обдала
холодной влагой живот Эсмы, потом полила воды на лицо. Танцовщица очнулась,обвела комнату мутным взглядом, попросила у своих мучительниц:
- Ах, не бейте больше! Вы мне пятки отбили. Я теперь не смогу танцевать.
- Если ты сейчас же не расскажешь мне все от начала и до конца, то клянусь, тызатанцуешь у меня на дыбе! - сказала Ситт-Ханум, - и не в моей комнате, а взастенке у палачей султана.
- Госпожа! Я не могу выдать секрет, я поклялась моей госпоже Айхан-Ханум.
- Хватит болтать! Эй, девки! Принесите еще подушек и мокрую простыню, мысейчас высечем зад этой шпионки!
Махрима подошла к Эсме, приказала ей перевернуться на живот. Под живот ейположили подушку. Найма принесла мокрую простыню и опустила ее на ягодицыЭсмы. Зера и Алев поменялись местами: Зера встала в изголовье Эсмы, Алевдержала ее за щиколотки. Найме взяла опохало и стала помахивать им передгоспожой. Махрима выпила воды, сменила розгу на плеть и застыла в ожиданииприказаний.
Ситт-Ханум велела налить ей еще кофе покрепче, происходящее бодрило ее,скрашивало гаремную скуку и помогало ощутить власть.
- Приступай.
Феррашка стала бить Эсму. При каждом ударе та напрягала ягодицы, и ониотчетливо проступали под мокрой льняной простыней. В перерывах междуударами она причитала:
- Довольно, во имя всего святого, достаточно! Ах!
- Что ты там бормочешь, тварь? - спросила ее Ситт-Ханум. - Ты лучше своиудары считай!
- Раз! М-м-м-м!
Махриме замахивается, плеть свистит, опускается на тугие ягодицы рабыни. Эсмавыгибается дугой:
- Два-а-а! О!
Досчитав до двадцати пяти Эсма простонала:
- Хватит пороть, я вам все равно ничего не скажу! - из глаз у нее брызнули слезы.
- Упрямая дура! - Ситт-Ханум выпустила струйку дыма из чубука. - У Махриме ине такие как ты петь начинают. У нее и мужчина будет скулить как щенок.
- Вы можете меня убить, но я ничего не скажу!
- Хорошая рабыня, - похвалила Ситт-Ханум. - Я думаю вы, - она обвела взглядомсвоих невольниц, - не вынесли бы и десятой доли того, чего вынесла эта девушка.Но она послана нашими врагами и поэтому будет сурово наказана.Ситт-Ханум подозвала феррашку и они о чем-то зашептались. Потом старухавышла из комнаты.
- Пить, дайте воды, - попросила Эсма.
- Нет, воды ей нельзя, - сказала Ситт-Ханум. - Алев, дай ей немного пальмовоговина.
Алев принесла из шкафчика изящную бутыль, невольница жадно припала кгорлышку.
Между тем старуха-феррашка вернулась в сопровождении Аюба. Они волоклимешок с чем-то тяжелым.
- Ну, наконец-то! - воскликнула Ситт-Ханум. - Слушай меня, о тварь, о, шпионка!В этом мешке тяжелые кирпичи. Сейчас тебя распнут на полу, и будут класть ихтебе на живот. Каждый отказ признаться будет добавлять новую тяжесть. Так чтолучше сразу признайся, так ты избежишь мучений.
Эсма только отрицательно качнула головой. Через несколько минут она лежалараспятая. Махриме и Аюб установили на ее животе квадратный поддон из дерева.Поверх него положили первый кирпич
- Признайся! - потребовала Ситт-Ханум.
- Нет! - ответила храбрая девушка.
Еще один кирпич положен на поддон. Эсме стало тяжело дышать. На вискахвыступил пот. Но она не могла выдать тайны!
- Кладите еще! - приказала Ситт-Ханум.
- О-о-о-! - протяжно застонала девушка.
Чтобы уменьшить боль она напрягала мышцы живота, крутила головой, от чегоее волосы разметались. Пот заструился по шее, выступил крупными каплями нагруди.
- Я клянусь, ты заговоришь, - сказала феррашка.
Она и Аюб уже изготовились, чтобы положить на живот несчастной очереднойкирпич, как вдруг за дверьми раздался неясный шум, потом кто-то громко
спросил:
- Да что тут происходит!
Затем дверь распахнулась и комнате оказались главный черный евнух гарема,растерянно перебирающий четки и.....султан.
Султан (мужчина лет сорока-пяти с ястребиным профилем) гневно обвел глазамикомнату Ситт-Ханум: на полу была распята прекрасная бледная невольница, наживоте которой были установлены три увесистых кирпича.Аюб и Махримебыстро прятали четвертый кирпич, Ситт-Ханум застыла с чашечкой кофе у рта.
- Та-а-а-к! Так-так-так, - гневно произнес султан. - Стоит мне отлучиться поделам государственной важности как ты берешься за старое? Опять месть,интриги! Как же ты надоела мне! Немедленно освободите эту несчастную!Аюб и Махриме стали снимать камни и тут султан обратил внимание на пяткиЭсмы.
- Били по подошвам? Ослушались моего приказа! - Султан достал из-за поясакинжал и метнул его в Аюба.
Кинжал попал точно в горло евнуха, тот сделал шаг назад и упал навзничь.Невольницы завизжали. Наконец Эсму освободили, прикрыли ее простыней.Однако султан успел окинуть ее беглым взглядом.Султан подошел к ней, спросил уже другим, ласковым голосом:
- Как тебя зовут?
- Эсма?
- За что тебя мучили, Эсма? Говори правду, не бойся
- Я несла письмо своей госпожи, евнух меня поймал. Как и велела госпожа, письмоя съела..- Я все понял. - Султан обернулся к Ситт-Ханум. - Тебя я видеть не хочу,убирайся с глаз моих долой! Хаким, слушай меня, - обратился он к главномучерному евнуху. - Эту падаль убрать, - он показал носком туфли на поверженногоАюба. - Всех кто пытал эту девушку, примерно наказать, чтоб другим былонеповадно. К девушке вызови лекаря, ты понял?
- Да, мой господин!
- И вот еще что...
- Слушаю мой господин.
- Когда её раны будут излечены, я хочу видеть её в моей спальне.
Телесные наказания женщин на востоке, (отрывок) И.Р.
Хотя торговля рабами строго преследуется в Азии и в Африке, торговцы,поставщики для турецких гаремов, находят средства добывать человеческое мясок услугам азиатских пашей.
В прежние времена владетельные особы содержали особых комиссаров,объезжавших Грузию и Кавказ вообще с целью похищения девушек,славившихся своей красотой,- для снабжения ими гаремов вышеупомянутых особ.Так как подобный варварский способ в наше время не практикуется, торговцырабынями прибегают к другим средствам; они по прежнему охотятся зачеловеческой дичью, но вместо силы теперь пускают в ход обольщение, прельщаямолодую девушку более или менее значительной суммой денег и стараясьуговорить ее бросить своих бедных родителей, чтобы жить в роскоши и безделье.Нередко также и родители продают своих дочерей этим торговцам человеческимтелом.
Но так как громадное большинство таких девушек без всякого образования иочень невоспитанные, покупатели отправляют в особые учреждения, нечто в родепансионов, где опытные женщины обучают их манерам и уменью держать себя впредстоящем им новом положении; благодаря этому ценность их значительновозрастает против того, если бы их продать немедленно после покупки.Подобные воспитательные пансионы существуют, главным образом, в МалойАзии и Аравии, они представляют как бы склады женщин, черных и белых,всевозможных рас,- в распоряжении богатых мусульман.Подобные учреждения могут быть посещаемы довольно свободно дажеевропейцами; за несколько золотых монет допускают осматривать этиоригинальные пансионы, обыкновенно устроенные с большой роскошью, так какнередко их посещают очень богатые особы - с целью лично выбрать женщину.
В таких учреждениях женщины считаются рабынями, а потому обращаются сними очень строго. Разве не необходимо, чтобы будущий господин нашел полноеи беспрекословное послушание в той, которую он покупает для своегонаслаждения? Вот почему, если которая-либо из них в чем-нибудь провинится, тоона немедленно передается в руки евнухов, которые наказывают ее телесно.В таком доме каждая рабыня спит на досках, покрытых только ковром, говориткорреспондент газеты "Стандарт", который провел четыре дня за большие деньгив таком учреждении и имел возможность наблюдать все порядки, на колени ей наночь одеваются особые колодки, чтобы она привыкла спать неподвижно и немогла впоследствии будить своего будущего господина. Утром эти колодкиснимаются.
После этого их всех одновременно гонят в особую комнату, где в полу понаделаныдыры, предназначенные для удовлетворения естественной потребности, котораяудовлетворяется ими всеми одновременно.
После того, как они удовлетворили свою естественную потребность, их ведут вумывальную комнату, где их тщательно массажируют, а затем сажают в довольногорячую ванную;
по выходе из которой они поступают в распоряжение педикюрш и маникюрш,которые служат им в то же самое время и горничными, причесывающими иодевающими их.
Если которая из рабынь заслужила своим поведением награды, то ей позволяютспать без колодок или даже с подругой, с которой она может забавляться разнымичувственными наслаждениями, которые, для развития в ней сладострастия,сильно поощряются.Наказания бывают исключительно телесные и очень жестокие; тут можновстретить самую варварскую утонченность с чисто дьявольской жестокостью.Для наказаний имеется особая комната. В ней находятся всегда наготовевсевозможные орудия наказания: ременные плети, веревочные плети, длинныепрутья, лежащие в воде, для сохранения гибкости, волосяные щетки, стальныецепочки, снабженные более или менее тяжелыми гирями и т.д.; посреди комнатыстоит скамья, на которой наказывают, довольно широкая и снабженная кольцами,
крючками, веревками, ремнями; один вид подобной скамьи наводит ужас...Обыкновенно за небольшой проступок дается не более двадцати ударов пообнаженному телу розгами или плетью,- главное при наказании, чтобы ни поодному месту тела не пришлось два удара и кожа не была бы повреждена. Заболее важные проступки подвергают всевозможным истязаниям, продолжаязаботиться о целости кожи. Подвергают и значительно большему числу удароврозгами или плетью, но тогда, опять же с целью сохранения кожи, секут черезмокрые простыни, которые во время наказания меняют несколько раз.После двадцатого удара или вообще после окончания наказания розгами илиплетью наказанную относят в соседнюю ванную комнату, где ее немедленнопогружают в холодную ванну.
При корреспонденте, находившемся в соседней ванной комнате и наблюдавшемчерез отверстие, наказывали трех провинившихся женщин.Наказание происходило в присутствии владельца дома и производилось тремяевнухами. Наказанных приводили по очереди. Все они послушно ложились наскамью и вообще давали все делать с собой перед наказанием, но во времянаказания неистово кричали... Вот описание экзекуции:
"Первой привели наказывать девушку совсем ребенка еще. Она была в однойрубашке. Около скамьи стоял с розгами в руках один евнух и часто ими зловещесвистел в воздухе. Девушка, видимо, что-то хотела объяснить, но ей не дали и дваевнуха быстро уложили ее на скамейку и привязали. Было удивительно грустносмотреть на обнаженную девушку, лежавшую привязанной на скамье.Как только евнухи привязали ее, то отошли в сторону. К ней близко подошелвладелец и стал что-то скоро говорить...
Евнух с розгами отошел на шаг от скамьи и смотрел, как собака, в глазавладельцу. Затем, вероятно, тот велел начать ее сечь, потому что евнух свистнулрозгами в воздухе и ударил по телу. Свист резкий, отвратительный. Раздалсянечеловеческий крик и на теле легла красная полоса.
Через каждые пять ударов евнух переходил на другую сторону скамьи, меняяпри этом каждый раз розги. Считал удары другой евнух. Мгновение междуударами казалось мне целым часом. Когда ей дали двадцать ударов, то евнухи
быстро отвязали девушку, она встала и стала что-то говорить владельцу. Всевремя, пока ее пороли, она неистово орала односложными звуками, произносякакие-то слова между ударами... Когда она встала и стала говорить, то лицо у неебыло бледное-бледное, видимо она силилась улыбнуться, но у нее выходилакакая-то жалкая гримаса. По знаку рукой владельца, ее увели и через несколькосекунд привели другую.
Эта была высокая, уже вполне сформировавшаяся девушка черкешенка. На нейлица не было... Девушку заметно колотила дрожь, она как-то беспомощнооглядывалась, словно затравленный заяц... Владелец несколько раз повторилгромко одно слово,- переводчик перевел корреспонденту, что он говорить ей"ложись".
В это время один евнух, уходивший, вернулся с двумя простынями, намоченнымив воде. По объяснение переводчика, значило, что ее будут очень строгонаказывать...
Но она не ложилась, тогда два евнуха взяли ее, подняли на руки, положили наскамейку и привязали. Владелец опять сказал что-то, оказавшееся приказаниемдать ей двести ударов. Даже переводчик сказал: "больно много,- большая вина унее!"
Снова свист, дикие крики, причитания в промежутки между ударами, теперьполос не было видно, а только судорожные вздрагивания тела.Эта наказанная сама уже не могла встать со скамьи,- ей помогли евнухи, которыеи увели ее, поддерживая...
Наконец, привели третью, приблизительно такую же девушку, как вторая. Эту нераз ложили на скамейке. Она была подвергнута истязанию грудей, после этогонаказана на скамейке плетью и, как и две ранее наказанных, посажена вхолодную ванну. Последняя, во время истязания, впала в обморочное состояние...Мы уже сказали, что при всех истязаниях стараются причинить как можнобольше мучений, не повреждая кожи.
По словам того же корреспондента, очень часто наказывают провинившуюсядевушку еще так, раздевают ее до нага, ставят спиной к колонне в комнате илистене, связав кисти рук, поднимают их вверх и привязывают за руки к стене так,
чтобы один локоть закрывал лицо, ноги наказываемой привязывали к кольцам вполу и в таком положении владелец или евнух наказывают ее розгами попередней части тела. Так как эта часть тела особенно чувствительна, а наказаниепроизводится обыкновенно довольно жестоко, то редко когда несчастная выноситназначенное число розог, не потеряв от боли сознания; но ее тогда приводят вчувство и затем опять продолжают драть, пока не дадут сполна назначенноечисло ударов. Правда, подобному наказанию подвергают за более важныепоступки, как например - за побег, на которых не действуют другие наказания,за покушение к побегу, потерю невинности, при чем за последний проступоквсегда наказывают, не щадя кожи и нередко засекают на смерть.За побег обыкновенно подвергают подобному наказанию после жестокогоистязания и наказания по задней части тела, после выхода из ванной...
Телесные наказания у римлян, (отрывки)
1.Рабыня, шедшая за вольноотпущенником, была еще довольно молодаяженщина, лет двадцати пяти, со смуглым лицом и очень толстыми губами,свидетельствовавшими о ее африканском происхождении. Ее звали Гисбэ. Онародилась в доме родителей Метелиуса и с малолетства привыкла к покорности ибеспрекословному исполнению всевозможных капризов своих господ. Сознавая,что она совершенно беззащитна и находится в полной их власти, Гисбэ стараласьпокорностью избегать слишком частых телесных наказаний. На ее горе природаодарила ее очень развитым крупом, и благодаря этому господский гнев оченьчасто оставлял на нем чувствительные следы.
Для Гисбэ достаточно было одного беглого взгляда, чтобы сразу определитьстепень раздражения Метелиуса и убедиться, что ее ожидает жестокоенаказание, хотя она ни в чем не провинилась. Она слегка побледнела; Гисбэмножество раз подвергалась наказанию розгами, все-таки она страшилась ихгорячих ласк. Ее опытность рабыни удержала ее от проявления даже тенисопротивления, когда Фаос, положив ее грудью на сиденье высокого стула, сталпривязывать ей руки и ноги. Это была мудрая предосторожность, иначе молодойчеловек, конечно, приказал бы исполосовать плетью женщину, которая была бынастолько глупа, что позволила бы усилить его нервное возбуждение неуместнымсопротивлением. Не произнося ни одного слова в то время, как Метелиус, тоже вполном молчании, следил за всеми этими знакомыми ему приготовлениями, Фаосподнял платье Гисбэ и привязал его к верхней части тела, обнажив таким образомсовершенно тело женщины, у которого выступали во всей наготе два смежныхполушария крупа, покрытого тонкой, блестящей кожей... Положив недалеконесколько пучков принесенных с собой длинных, довольно толстых и свежихберезовых розог, он молча вышел из комнаты, оставив господина наедине с егожертвой.
Женщина лежала неподвижно, слегка только вздрагивая в ожиданиинеизбежного наказания. Метелиус перестал шагать, и его горевшие недобрымогнем глаза, не отрываясь, смотрели на этот обнаженный перед ним женский круп. Юлия Помпония, думал он. должна была иметь подобный же круп, и ондорого бы заплатил, чтобы иметь его в своем распоряжении. Цесилия, конечно,обладала менее развитым крупом. Но он с наслаждением бы высек и его. От однойэтой мысли все лицо его побагровело, и, взяв в руки пучок розог, он приблизился кпокорной рабыне.
Заметив, что розги подняты над ней, женщина инстинктивно сжала своиобнаженные ягодицы. Спустя секунду последовал по ним первый сильный ударрозог, вызвавший у бедной Гисбэ глухой стон. За первым ударом безостановочностати сыпаться следующие. Гисбэ была очень закаленная в этом отношении, но втот день Метелиус сек женщину без всякой пощады. Розги свистали в воздухе исо страшной силой ложились на тело женщины. Вскоре ягодицы сталипокрываться красными рубцами, все более и более расширявшимися. СначалаГисбэ стонала, затем вскоре она стала кричать, а потом молить о прощении, хотяона по опыту знала, что самые трогательные мольбы не останавливали наказания.Господин, действительно, продолжал наказывать ее, не обращая внимания на еекрики и жалобы. Как и предсказал Фаос, по мере причинения страданийневольнице гнев Метелиуса утихал. Стоны, мольбы о пощаде и крикинаказываемой женщины доставляли ему удовольствие; он даже стал улыбатьсяпри виде иссеченного розгами крупа молодой женщины. Метелиус продолжал егосечь, но уже более направлял удары розог несколько ниже крупа женщины,которая от страшной боли напрасно сжимала свои ляжки. В глазах Метелиусапоказался яростный огонек, и он, конечно, продолжал бы сечь несчастную, покаона не потеряла бы сознания, если бы не отворилась дверь и на пороге непоявился бы Фаос.
2.Палачи растягивают и привязывают несчастную женщину на деревяннойкобыле. Теперь она вполне уже беззащитна. Один из негров поднял ее одежду иобнажил тело до талии. Чувствуя, что ее окружают мужчины, Юлия ребяческимжестом старается спрятать свое лицо, прижимая его к кобыле, как бы стараясьскрыть свой позор.
Цесилия продолжает истерически рыдать.
Метелиус тоже подошел к кобыле и, тронув рукой круп Юлии, сказал: «У тебя,действительно, прекрасный круп и славная кожа. Смотри, Цесилия, как и тебясейчас будут наказывать».
- Прости нас, господин, - пролепетала Цесилия, упав к ногам Метелиуса.
- Клянусь Юпитером, вы обе заслуживаете за ваш обман хороших плетей.Начинайте, негры, наказывать и дайте ей понять, что у нее есть теперь господин.Тотчас же негры начали истязание. От первого же удара круп несчастнойженщины быстро поднимается, чтобы в ту же секунду опуститься, и отчаянныйкрик одновременно вырывается из груди. Гибкие хвосты плети ложатся вдольвсего тела женщины, обжигая своими жгучими ласками самые чувствительныеместа. Крики наказываемой становятся резче и продолжительнее.
Теперь уже Юлия кричит почти безостановочно и с каждым новым ударом плетивсе сильнее и сильнее. Благодаря своей тонкой коже, она испытываетневыразимые страдания. Негры наказывают спокойно и медленно, ударяякаждый раз по выбранному заранее месту, и после каждого удара на телепоявляется красная полоса. Плеть обжигает круп наказываемой и даже ложитсяна талию и ляжки. Кровавые полосы все растут числом и видимо сближаются однас другой. Из утонченности жертва не была притянута к кобыле вполную, почемуможет биться. Она извивается всем телом при каждом прикосновении ужаснойплети. Круп подпрыгивает скачками; когда плеть ударяет по нему, ягодицысжимаются, становятся более округленными, потом вдруг расплащиваются, какбудто этим движением наказываемая старается уменьшить свою боль.Метелиус сел и спокойно смотрит, как вертится женщина и отчаянно кричит. Онследит взглядом за движением мускулистых рук негров, и в глазах его яснопросвечивает бешеная радость, особенно в те именно моменты, когда плетьособенно удачно ложится на тело и вызывает наиболее отчаянный крик уистязуемой. Круп сделался уже совсем красным, и после каждого нового удараплети рубцы становятся все ярче и ярче.
Негры продолжают сечь женщину, не обращая ровно никакого внимания на еемольбы и стоны; но боль становится нестерпимой, и несчастная начинает умолятьпростить своего господина. Ее нежные нервы не в силах более переносить прикосновения плети, ей кажется, будто ее круп разрывают на части, и истязаниепоражает решительно все ее мускулы. Она молит о пощаде в промежутке междуударами плети. Когда ее крики становятся сильнее, а подпрыгивание быстрее,негры громко смеются, а патриций холодно улыбается. Он вполне наслаждаетсяунижением и страданиями стонущей под ударами плети женщины.Метелиус наклоняется к Цесилии, продолжающей все еще рыдать у его ног:"Посмотри, - говорит он, - что испытывает по моему приказу твоя мать и чтовскоре ожидает и тебя. Полюбуйся результатами наказания плетью".Он хватает молодую девушку за руку и грубо поднимает ее. В то же время обанегра глазами сговариваются и одновременно дают женщине с обеих сторон дваособенно жестоких удара, от которых на крупе появляются два страшных,багровых рубца.
- Ах, ай, ай, - задыхаясь, кричит Юлия, - больно, ай, очень больно!..
- Ты видишь, как хорошо пробирает плеть, она сделает чудеса на твоем молодомтеле, Цесилия!
- Избавь ее, - умоляет Юлия, - я готова лучше умереть под ударами плети...
- Ну а я предпочитаю видеть, как твоя красавица Цесилия будет подпрыгивать накобыле под ударами плети...
Молодая девушка хочет снова закрыть руками свое лицо, чтобы не видетьужасного истязания своей матери, но ее господин схватывает ее руки и заставляетсмотреть до конца, как ее мать извивается под ударами плетей.Негры продолжают сечь все с той же жестокостью...
Наконец, Метелиус делает знак остановиться. Теперь очередь молодой девушкиподвергнуться позорному сечению.
- Не вели меня раздевать, пожалей мою молодость, - рыдая, умоляет несчастнаядевушка.
- Разденьте ее совсем и привяжите к кобыле. Рабыня должна забыть капризызнатной барышни, - произносит с иронией Метелиус.
- Мама, мама, помоги мне, спаси меня! - кричит обезумевшая молодая девушка,когда негры стали ее раздевать и привязывать к кобыле.
- Прикажешь ли, господин, наказывать построже? - спрашивает один из негров,когда совершенно обнаженная девушка была привязана.
- Так же, как наказывали ее мать, не до крови, но секите так, чтобы оназадыхалась от боли.
Услыхав эти слова и чувствуя, что сию секунду ее начнут сечь, Цесилия силитсякак бы защитить свой круп, и ее мускулы от этого напрягаются, но ее ляжкикрепко привязаны, и весь круп отлично выдается для наказания. Ради большейпредосторожности негры привязали ее к кобыле еще за талию широким ремнем,чтобы круп не мог вовсе вертеться...
Увидав, как оба негра, стоявшие по обеим сторонам тела, взяли в руки плети,Цесилия начинает исступленно кричать:
- Не бейте меня, не секите, я буду послушна, совсем послушна!
- Господин, - умоляет привязанная Юлия, - пожалей это дитя, плети причиняютстрашную боль, это нестерпимая пытка.
Оба негра стоят с обеих сторон с поднятыми плетьми и ожидают только знакаримлянина.
- Я все сделаю, - продолжает просить Цесилия, - все, что хотите... Ах, аа!
В это время один из негров наносит первый удар, на теле девушки появляетсядлинный красный рубец. За этим первым ударом второй негр тотчас наноситвторой удар по тому же самому месту, отчего боль еще усиливается.
- Довольно, оо! Довольно! - вопит жертва. - Я не могу терпеть... Простите, не буду,не буду, ай, ай, не могу, ах, аа, ай, ааа!!..Но плети продолжают медленно стегать несчастную девушку, покрывая круп еевсе новыми и новыми красными рубцами и заставляя все ее тело судорожновздрагивать.
- Я не могу, я не могу, ой, ай! - кричит несчастная, - ой, ой, аа, ай, аа!Палачи начинают хохотать. Это настоящее наслаждение сечь такую нервнуюдевушку, которая от первых же ударов так сильно страдает. Когда обе плетиложатся одновременно, то у девушки вырывается особенно продолжительныйвопль от нестерпимой боли.
- Отлично, продолжайте ее так пороть, и с расстановкой, чтобы она побольшестрадала! - говорит Метелиус.
Плети свистят в воздухе и с сухим ударом ложатся на молодое тело, котороекорчится от страшной боли. Круп девушки остается неподвижным, так как талияи ноги крепко притянуты к кобыле, но все мускулы находятся в сильномнапряжении, а оба полушария крупа только дрожат под жгучими ласкамиплетей...
Цесилия все время сильно кричит, изредко произнося отрывистые слова.Временами крики переходят в непрерывный стон. Весь ее круп уже иссеченкрасными рубцами, и когда плети ложатся по пораженным частям кожи, товызывают у несчастной отчаянный вопль.
- Порите круп, - приказывает господин, - а также ляжки, чтобы она знала, какнаказывают капризных женщин..Крики жертвы становятся еще более отчаянными, раздирающими, она поднимаетсвою голову, и ее обезумевшие глаза, искривившийся рот лучше всего говорят онестерпимом мучении, которое она переносит. Плети стегают решительно повсем, даже самым чувствительным местам. Негры, видимо, секут с особымнаслаждением. Они не сразу отнимают, после удара, от тела плети, авыдерживают несколько секунд, чтобы кожаные хвосты, прижимаясь кпораженным местам кожи, причиняли более сильную боль... Затем они хлещуттакже по внутренним частям ляжек, где, как известно, кожа особенночувствительна. Каждый из них направляет удары плети, начиная от колен, и,медленно, постепенно поднимаясь, доходит до крупа девушки, где обе страшныеплети, по молчаливому уговору палачей, ложатся на круп одновременно с болееускоренным темпом, который выдерживается ими все время, пока они секут крупи спускаются к ляжкам, откуда до колен опять начинают сечь враздробь и болеемедленно.Римлянин, видимо, с сладострастием следит за истязанием, которое производитсяпо его приказу. Все тут должно доставлять ему наслаждение. Девушка обнажена,ее круп сделался красным, тело дрожит под ударами плетей - все это действуетвозбуждающим образом на его чувства, и это видно по блеску его глаз. Но кроме
того, он удовлетворяет свою месть. Отказ девушки выйти замуж за него задел егогордость, и он в восторге, что подвергает мучениям неосторожную девушку; он еенеограниченный повелитель и только от него одного зависит, прекратить илипродолжать жестокое наказание.
Цесилия теперь безостановочно вопит, боль от ударов плетьми так велика, что онауже не в состоянии произносить, как вначале, слова мольбы о прощении. Теперьона чувствует только, как внутренний жар проникает во все части ее тела и всерастет, и растет... Каждую секунду ей кажется, что она не в силах будет дольшепереносить такие мучения, и, мгновение спустя, новый удар плети вызываетопять приступ страшной боли и заставляет все ее тело конвульсивносодрогнуться.
Ее мать в безумном ужасе плачет и умоляет... Крики корчащейся под ударамиплетей дочери вырывают у нее жалобные стоны. Она молит господина, проситсжалиться палачей, умоляет, чтобы ее снова наказывали плетьми с какой угодножестокостью, но чтобы пощадили Цесилию. Негры даже не слушают еепричитаний, так же как и криков жертвы. Плеть для того и назначена, чтобыгулять по спинам женщин. Они секут спокойно, видимо наслаждаясьпроизводимым ими истязанием. Что касается до Метелиуса, то крики и слезынесчастных только усиливают наслаждение, испытываемое им при виденаказания их.
Молодую девушку все еще секут. Теперь плети опять ложатся на дрожащийкруп девушки. Кожа стала менее красной и в состоянии без вреда принять ещеновое число ударов. Но чувствительность не уменьшилась, и бедную девушку,напротив, ждут еще большие страдания.
Наконец, Метелиус приказывает прекратить наказание девушки и велит отвязатьее и унести негру, которого он ей назначил в мужья. Юлия, все еще привязаннаяк деревянной кобыле, не может удержаться, чтобы не обругать гнусногогосподина, когда видит, как негр, с горящими от сладострастия глазами, уносит ееистерзанную дочь, чтобы совершить над ней еще более ужасное насилие.Патриций, услыхав брань, хватает плеть у негра и начинает полосовать телонесчастной Юлии. В припадке бешенства он с остервенением сечет ее. Вскоре
круп и ляжки Юлии снова покрываются темно-красными рубцами, и во многихместах выступает кровь... Наконец он бросает плеть и велит негру отвязатьженщину и увести ее.
З.Метелиус взял себе в наложницы одну из доставшихся ему в наследство рабыньпо имени Калиста, которая за последнее время пользовалась его особеннымфавором. Это была брюнетка с большими черными глазами. От природы она былаочень страстная, но страшно ленивая. Когда Юлия пользовалась правами супругиЛициния, то Калиста была ее горничной. Хотя, как мы уже выше сказали, ЮлияПомпония не была любительницей жестоких наказаний, но Калисту онанеоднократно наказывала очень строго розгами за лень, а раз, когда она засталаее на коленях Лициния, то уговорила Лициния велеть наказать ее плетьми ипоручить наказывать двум неграм. Но когда Калисту привели наказывать, то онавсе-таки смягчилась, отослала негров, велела позвать для наказания женщин, атакже убрать плети и принести несколько пучков длинных и толстых березовыхрозог. Правда, из страха потерять любовь Лициния и желая отучить Калисту раз инавсегда от всяких любовных видов на Лициния, Помпония проявилаобыкновенно не свойственную ей жестокость. Когда Калиста была раздета ипривязана к скамейке, Юлия велела сечь ее розгами с двух сторон одновременнои, кроме того, мочить розги в уксусе. Два раза Калиста от потери крови и болитеряла сознание, и каждый раз Юлия приказывала прекратить сечение ипривести Калисту в сознание, но оба раза как только она немного оправлялась, ееснова, по приказу Юлии, растягивали на скамейке и продолжали беспощадно сечьрозгами. Наконец, когда Калиста потеряла сознание в третий раз, Юлия послетого, как ее привели в сознание и опять собирались растянуть на скамейке,смягчилась и простила ее. Помпония достигла цели. После такого жестокогонаказания, когда ее отвязали от скамейки, она не могла стоять, и ее снесли наплаще в ее комнату, где она провалялась три дня, лежа все время на животе.Больше она не искала любви Лициния и стала очень усердно исполнятьобязанности горничной Цесилии. Молодая же девушка в течение двух лет велеланаказать розгами Калисту всего три раза, каждый раз по настоянию матери.
Наказание розгами производилось в присутствии Цесилии, но она, под страхом
самой быть наказанной розгами, не смела намного уменьшить число ударов розог,
назначенных
ТЕМНИЦА.
(рассказ из древнеримской истории)Помпей правил Римом...После того, как он расправился с участниками восстания Спартака, единственным, что отравляло ему сладость абсолютной власти, былапостоянная боязнь стать жертвой заговора. Поэтому мимо его многочисленных «ушей» не просачивался ни один мало-мальски значимый слух в городе. Недостатка в желающихстать «ушами» не было - кто же откажется от редкой возможности, снискав особое расположение для себя, одновременно опорочить соседа. Для обычного человекадонос о нелояльности означал немедленную смерть. Но однажды разнесся слух о том, что одна из знатных дам, Агриппина, вовлечена в заговор против режима Помпея. Тотчас же Помпей отдал приказ разузнать об этом все и любыми средствами предупредить готовящуюся измену. Его люди довольно быстро выяснили, что у Агриппины,есть любимая рабыня, постоянно находящаяся при ней, а иногда, по ночам и в ее постели. Звали эту рабыню Ионой. Она была прелестной восемнадцатилетней гречанкой.После непродолжительного наблюдения девушка была арестована людьми Помпея на рынке по подозрению в краже фруктов и брошена в темницу. Ее приковали к стенев темной одиночке и держали там несколько дней не вызывая на допрос с тем, чтобы сломить остатки и без того не сильной воли девушки. Надо сказать, что в те временадопросы рабов всегда сопровождались пытками, а допрос молодой женщины или девушки обещал также стать и ярким эротическим представлением.Страдая в темноте, молодая рабыня вспоминала о том, как она впервые увиделась с Госпожой. Госпожа Агриппина праздновала свой тридцатый День Рождения в атрио еесобственного дома, окруженная такими же знатными дамами, как и она сама. По древнеримской традиции дамы полулежали на удобных ложах вокруг праздничного стола.Агриппине вручили уже много подарков до тех пор, пока одна из дам не преподнесла ей нечто необычное: юную девушку! Иона вспомнила о том, как она была одета в этотмомент. Одежда рабынь состояла обычно из трех элементов: пеплума (что на латыни означает набедренную повязку), небольшого куска белой материи, прикрывающейи поддерживающей грудь и туники, короткой легкой рубашки едва прикрывающей колени.Даме, подарившей рабыню, пришло в голову одеть ее в пеплум из роз. Ожерелье из роз прикрывало и груди девушки. Ее ввели в атрио босой, с руками скованными заспиной изящной золотой цепью. Рабыня хорошо помнила, насколько была смущена, когда ее вели перед гостями, и когда она должна была преклонить колени перед своейновой Госпожой. Агриппина была замужем, но ее мужа всегда окружало множество молодых людей. Она имела полную свободу и напропалую развлекалась как смолодыми людьми, так и с девушками. Так что гостья, подарившая Иону, знала наверняка, что той уготована совсем иная участь, чем мытье посуды на кухне. Ионаподнялась с колен и сделала грациозный оборот вокруг себя, показывая себя присутствующим. Взявшись одной рукой за розы на уровне груди девушки, а другой - за розы на ее бедрах, Агриппина приказала ей повернуться еще раз так, что в конце следующего оборота девушка оказалась совершенно обнаженной. Вспыхнув от стыда, Иона в то же время почувствовала неведомую до сих пор приятную истому во всем теле. Думая об этом в темной камере, она почувствовала тепло и легкую щекотку между прекрасных ног, но дотронуться до себя она не могла – мешала короткая цепь, приковывавшая ее руки к стене. Так что она смогла только плотнее сжать свои бедра. В тот день, прежняя хозяйка девушки напомнила собравшимся о необходимости проведения обязательного «ритуала повиновения» совершавшегося над всеми рабами в первыйдень их пребывания в новом доме. Под приветственные возгласы гостей девушку подвели к дереву, находившемуся в середине атрио.
Слуга перебросил веревку через сук дерева и, Иона почувствовала, что ее руки, освободившиеся от золотой цепи, но привязанные к веревке взметнулись над головой, атело вытянулось вслед за ними так, что она могла стоять только на цыпочках. После этого госпожа Агриппина начала пороть ее коротким кнутом по всему распростертому телу, не оставив вниманием даже торчащие небольшие грудки. Гостьи наслаждались спектаклем, подшучивая над тем, как смешно подпрыгивали груди девушки, в то время как она дергалась под ударами кнута. Иона помнила, что наказание не было слишком суровым, так как ее Госпожа не очень то усердствовала и боль была вполне терпимой. Всетело девушки покраснело, но на нем не было ни одного глубокого следа. Ее освободили и отвели в дом, где вымыли в теплой ванне, во время принятия которой, она вновь испытала приятное ощущение подобное пережитому, в то время как она стояла обнаженной перед гостьями Госпожи. Ощущение было особенно сильным в районе иссеченных ягодиц и бедер. При этом она испытывала непреодолимое желание потрогать себя между ног, чтобы усилить приятное ощущение, но не посмела этого сделать. После ванны девушку отвели в спальню новой Госпожи.Иона помнила, как она должна была вначале принимать различные позы перед серебряным зеркалом, а затем и на постели Госпожи. Как Госпожа ласково прикасалась к ней по всему телу, нежно гладила ее соски, явно получая от этого удовольствие. И как все тело Ионы охватила мелкая дрожь, в то время как Госпожа ласкала ее самые укромные местечки, как позже по всему телу разлилась горячая волна, и как огромное возбуждение сменилось сладкой освобождающей истомой. Она повиновалась с благодарностью, когда Госпожа учила ее, как можно использовать губы и язык, чтобы доставить Госпоже удовольствие. Вспоминая об этом, Иона содрогнулась всем телом и почувствовала почти то же самое, что и тогда, но, очнувшись, обнаружила себя в темнице с цепями на нежных запястьях.
Трибун Гай должен был вести допрос Ионы с помощью двух устрашающего вида палачей. В предыдущую ночь, разглядывая ее, прекрасную и невинную, абсолютно обнаженную, сприкованными к стене руками, при свете факела, он принял решение избавить Иону от излишних мучений, а возможно и воспользоваться ситуацией к собственному удовольствию. Войдя сейчас в ее камеру, он присел на подстилку из соломы и, сжав ее нежные бедра своими ручищами, начал говорить ей о том, что должен пытать ее столь жестоко, что она либо умрет под кнутом, либо ее тело будет настолько изуродовано, что лишится всего своего обаяния. Лаская ее бедра, он спросил, что она предпочла бы ощутить между ног: безжалостный кнут или его руки. Изумленная Иона,заикаясь, ответила, что ей приятно прикосновение его рук и это не было ложью. «Расскажи мне о своей Госпоже. Она никогда не наказывала тебя?» Иона вспомнила ночь, когда Госпожа развлекалась в своей постели с молодым любовником, а она должна была предварительно «разогреть» его. Полюбовавшись на молоденькую красавицу, единственной одеждой которой была набедренная повязка, молодой человек кончил раньше времени. Таким образом, Госпожа имела все основания «наказать мерзавку испортившую Госпоже удовольствие». Иону привязали голой к мраморной колонне и, в то время как она кричала под кнутом, молодой человек вовсю «старался» угодитьГоспоже. А позже, лежа в постели с Госпожой, она рассказывала о том, что чувствовала, когда ее наказывали в присутствии молодого человека, стыдясь признаться, что происшедшее жутко возбудило ее. Еще она должна была щекотать Госпожу пером, а позже та наблюдала за Ионой, киску которой приказали вылизывать черной девочке - рабыне. До тех пор пока Ионе не позволили заснуть. По мере того как она говорила, рука Гая достигла ее промежности. Обхватив грубыми пальцами ее нежные губки, он, тем не менее, не делал ими никаких движений. «Вот видишь»,- произнес он. «Она всегда думала только о собственном удовольствии, предоставляя страдать другим». Иона испытывала непреодолимое желание начать извиваться под его пальцами, но не смела пошевелиться. «Получила ли она твое согласие, прежде чем заняться с тобой любовью?» вопросилон. Иона почувствовала, что краснеет от стыда, чего он не мог заметить при слабом свете факела, но покачала головой. «Прекрасная маленькая девственница, — стонал он, «Быстренько расскажи мне все, что я должен узнать о твоей Госпоже!» Его рука между ее ног пришла в движение. «Помни, что вместо этого ты можешь отведать кнута!» Прерывисто дыша, Иона начала рассказывать о тайных встречах в покоях Госпожи, о невольно подслушанных ею планах восстания против Императора, о найме людей готовых убить Помпея. Пальцы Гая тем временем двигались все быстрее, и черезмгновение после окончания рассказа тело Ионы забилось в мощном, первом в ее жизни оргазме.Гай освободил ее от цепей и увез на свою виллу, где сделал все возможное для того, чтобы девушка как можно быстрее оправилась от пережитых потрясений.
Благородная дама Агриппина умерла в жестоких мучениях, на Арене. Сначала ее водили обнаженной вокруг цирка, нещадно избивая кнутом на потеху толпе. А затем, привязав к столбу, сделали живой мишенью для лучников, которые приложили все усилия к тому, чтобы продлить ее страдания, перед тем как стрела, попавшая в шею, оборвала их.
Гай получил прекрасную рабыню в подарок за успешное раскрытие заговора. Иона быстро стала его любимицей. Они очень часто, с наслаждением, предаются любовным утехам. Иногда она встает перед ним на колени и смотрит на него снизу вверх, взглядом, полным смирения. Тогда он привязывает ее руки над головой к стене, усадив голой на кучу соломы. Сидя так, с завязанными глазами она в который раз пересказывает то, что она чувствовала в темнице, и этот рассказ всякий раз расцвечивается новыми красками и деталями. При этом его рука тоже не бездействует, и заканчивается все многочисленными бурными оргазмами. Когда она хочет его особенно раззадорить, начинается игра в непослушную девочку рабыню, заканчивающаяся небольшой поркой у столба с достаточно сильными криками и игривым «падением в обморок» через достаточнопродолжительное время. После этого он переносит «бесчувственное» тело на ложе и долго ласкает перышком нежную кожу между ее ножек, до тех пор, пока затвердевший, словно камень стержень не врывается в уже увлажнившуюся пещерку.
Школьные наказания (отрывок) И.Р.
Как-то раз после обеда мисс Померей сказала: "Сударыни, сегодня я попрошу васбыть готовыми на полчаса раньше; поторопитесь одеться и будьте в классе не впять, как всегда, а в половине пятого".
Мы с недоумением смотрели друг на друга, а мисс Дарвин покраснела, но ничегоне сказала. Мы разошлись по своим комнатам. Скоро мы узнали, в чем дело, ибодевушка, причесывавшая меня, исполняла также обязанности поставщицы розоги в этот именно день связала несколько пучков на новый образец, специально длясегодняшнего торжественного случая. В назначенное время мы собрались в класс,и мисс Померей заняла обычное свое место. Мисс Дарвин приказано было статьпосредине комнаты, после чего госпожа наша начальница посвятила нас всовершенное девицей преступление, равно как и сообщила о назначенном ейнаказании. Мисс Дарвин слыла положительно красавицей; и рост, и фигура ееговорили о вполне развившейся девушке, и эта барышня все время стояла переднами так спокойно, словно наказание розгами было чем-то самим собойразумеющимся. Она была очень нарядно одета, в зеленом парчовом платье, вбелой шелковой нижней юбке; масса драгоценных безделушек украшали ее лиф.Мисс Померей позвонила и приказала явившейся горничной: "Приготовь ее"!.Прислуга сделала реверанс и приступила к разоблачению нашей подруги. Когдавсе было готово, на нее надели специальное "штрафное" платье, о котором яупоминала выше; затем мисс Дарвин, стоя на коленях, передала госпоже нашейначальнице розгу. После этого две учительницы подвели ее к кафедре, к которойи привязали за руки и за ноги. Розга в руке мисс Померей взвилась и с такиможесточением опустилась на нежное тело молодой девушки, что сейчас же намолочно-белом фоне образовались красные полоски. Под конец наказания унесчастной мисс Дарвин дрожали все суставы, лицо ее пылало и глаза металиискры. Став снова на колени, она приняла из рук мисс Померей розги и передалаее учительницам. Только после этой церемонии ей позволили удалиться в свою комнату, чтобы там переодеться. Прислуга несла за ней корзину с платьем.
Эмма из Лончестона.
Это история основана на материалах имевшего место в действительностисудебного дела и приговора, вынесенного женщине по имени Эмма, обвиненной вкраже, в городе Лончестоне, в графстве Корнуэлл, в Англии. Публичная поркаженщин в Англии, в то время уже не считалась приемлемой, однако в Шотландии,время от времени, такое еще случалось. Подобные приговоры в отношениимужчин приводились в исполнение на публике, однако при этом приговоренныхне обнажали полностью. Женщин же пороли обнаженными и, изредка, дажепублично.
В марте 1792 года некая Эмма Хафавей попалась на краже ленты из лавки вгороде Лончестон. Она была арестована и препровождена в местный полицейскийучасток, где и провела два дня в ожидании суда.
Пойманная с поличным, она имела очень небольшие шансы отделаться легко, но вглубине души все же надеялась на милосердие Судьи. В то время, за подобныепреступления обычно приговаривали к высылке и, Эмма молилась о смягченииприговора за столь незначительную, на ее взгляд вину.
Судья, однако, не испытал к Эмме ни малейшего сострадания. Она была воровкойи должна была ответить по всей строгости закона. Обведя взглядом комнатусудебного заседания, он пристально взглянул на 23 летнюю Эмму и, произнесприговор. «Вы признали себя виновной в краже, но поскольку это Ваше первоеправонарушение, я не расположен приговаривать Вас к максимальномунаказанию, которое я вправе наложить на Вас в соответствии с Законом. Поэтому,я приговариваю Вас к тридцатидневному тюремному заключению, по истечениикоторого Вам предстоит порка по обнаженному телу. Порка будет произведена втюрьме и, будет продолжаться до тех пор, пока на Вашем теле, вследствиеуказанной порки не появится кровь. Уведите ее.»Выслушав свой приговор, Эмма разразилась слезами. Рыдания буквально
сотрясали ее хрупкое тело. Она надеялась на более короткий срок заключения и,может быть, несколько ударов розгой. Но мысль о настоящей порке пообнаженному телу не укладывалась в ее голове. По крайней мере, она былаизбавлена от публичной порки, обычно применявшейся к мужчинам, и, в редкихслучаях, все же и к женщинам.
Охранники подхватили Эмму под руки и препроводили в камеру при суде. Позже,этим же днем, ее доставили в тюрьму Лончестона для отбытия наказания.
Эмму поместили в камеру, где кроме нее находились еще три женщины. Две изних были пожилыми и отбывали длительные сроки наказания. Они держалисьдруг друга и не обращали на Эмму никакого внимания. Третьей женщиной былаКатрин, которую поместили в тюрьму в один день с Эммой. Катрин была признанавиновной в проституции и приговорена к двенадцати ударам плетью. В тюрьмеона должна была провести всего лишь сутки - до тех пор, пока приговор не будетприведен в исполнение. Впервые она была арестована за проституцию девятьмесяцев назад и отделалась тогда шестью ударами плети.
По возрасту, Катрин годилась Эмме в матери и почувствовала жалость квсхлипывающей девушке, которую грубо втолкнули в тюремную камеру.
«За что тебя сюда, девочка?» поинтересовалась Катрин.
«Я попалась на краже.» ответила Эмма.
«Какой же приговор вынес тебе этот старый ублюдок - Судья?» спросила Катрин.«Тридцать дней тюрьмы и порка.» ответила Эмма и разразилась слезами.Катрин обняла Эмму рукой за плечи и сказала: «Не реви, девочка, это не
смертельно. Меня уже пороли однажды и я все еще жива. Сколько ударов он«прописал» тебе?»
Эмме с трудом удалось ответить сквозь всхлипывания: «Я не знаю точно. Он несказал. Меня должны пороть до тех пор, пока не пойдет кровь.»«Зловонный ублюдок!» воскликнула Катрин. Она знала, что такой приговорпредоставит садисту- коменданту тюрьмы самому решать, когда прекратитьнаказание. А для него не было большего удовольствия, чем наблюдать заизвивающимися под ударами плети молоденькими привлекательнымидевушками. Она поняла, что Эмме придется несладко.
«Расскажите мне о Вашей предыдущей порке,» робко попросила Эмма.
Катрин и Эмма присели рядышком на один из соломенных матрасов,покрывающих тюремные койки. Вспоминая события девятимесячной давности,она не могла представить, что лучше перед поркой, знать или не знать, что тебяожидает. В конце концов, она интуитивно решила, что лучше рассказать все Эммеи, когда той придет время стоять у столба для порки, это, быть может, облегчит еестрадания. Она начала рассказывать, как ее привели в небольшой дворик вдальнем конце тюрьмы. Приказали полностью раздеться. Если охранники силойраздевают приговоренную, то обычно просто разрывают ее одежду в клочья и тойнечего будет одеть впоследствии. Поэтому лучше раздеться самой.
Она рассказала, что ее, полностью обнаженную, привязали за поднятые вверхруки к столбу для порки и, один из тюремщиков нанес ей шесть ударов плеткой-девятихвосткой по обнаженной спине. Она хотела вынести наказание молча, новскрикнула уже после второго удара и не смогла сдержать настоящего крикапосле заключительного. Вспоминая это, Катрин не смогла сдержать дрожь в теле,ведь всего через несколько часов ей предстояло вновь стоять обнаженной у столбаи получить двойное количество ударов.
«Насколько это больно?» спросила Эмма.
«Это так больно, что я даже не могу описать этого словами,» продолжила Катрин.«Чувствуешь, будто твою спину обложили раскаленными углями и, в то же время,по ней проводят раскаленным железным прутом. Худшее происходит тогда, когдаремни плети попадают по ребрам, а ее кончики хлещут по грудям. У меня ещенесколько месяцев после порки были синяки и ушибы на сиськах.»«Была ли Ваша спина в крови после наказания?» спросила Эмма, надеясь, чтовсего лишь несколько ударов заставят ее спину кровоточить достаточно, чтобыудовлетворить коменданта тюрьмы.
К ужасу Эммы Катрин ответила: «Нет, девочка. Крови не было. При поркедевятихвосткой кровь выступает только после того, как удары начинаютнаноситься по тому же месту, что и ранее. Думаю, завтра они слегка попортят мнешкуру, если очень постараются. Все же я надеюсь, что мне повезет.»«После порки у Вас остались шрамы?» спросила Эмма.
«Не думаю.» ответила Катрин.
Она разделась до пояса и предоставила Эмме возможность осмотреть свою спину.Эмма заметила там несколько почти незаметных следов ударов и попыталасьпредставить себе, как ее собственная спина будет выглядеть после наказания.Катрин показала Эмме также следы на ее грудях и ребрах, куда врезалиськончики плети.
Катрин оделась и, обе женщины попытались заснуть, но мысли о том, что ейпредстоит утром стоять у столба для порки не дали Катрин сомкнуть глаз.
Звук шагов в коридоре тюрьмы отозвался дрожью в теле Катрин. Утро нового дняозначало, что настал час ее наказания. Шаги стихли около двери, и, раздался звук
ключа, поворачиваемого в замке. Дверь камеры распахнулась и, в ней показалисьдва тюремных надзирателя и комендант тюрьмы.
«Катрин Корник, следуйте за нами.» произнес комендант.
Катрин встала и медленно двинулась в направлении двери. Ее голос дрожал,когда она обратилась к Эмме: «Прощай, девочка. Я надеюсь, Господь будетмилосерден к тебе, когда настанет твой час.» Затем она скрылась в коридоре.
Эмма успела только крикнуть вслед: «Желаю удачи. Да не оставит Вас Господь!»и, дверь со скрежетом захлопнулась.
Дни тянулись медленно, но неизбежно приближались к тому апрельскому дню,когда заканчивался срок заключения Эммы. Она не имела возможности ни читать,ни писать, а только думала, что этот день все же придет.
Наконец, дверь камеры отворилась и, на пороге показались два надзирателя икомендант. « Вы Эмма Хафавей, родившаяся 14 сентября 1769 года?» спросилкомендант. Эмма кивнула. «Следуйте за нами!» Эмма, задрожав всем телом,отступила назад. Пришел ее час!
Надзиратели вошли внутрь и, схватив Эмму за запястья, буквально потащили еепо коридору вслед за комендантом, в тюремный двор.
Свет утра на мгновение ослепил Эмму, в то время как процессия достиглатюремного двора. В центре его возвышался столб для порки примерно восьмифутов высотой. Наверху столба был закреплен блок со свисающей с него длиннойверевкой.
Процессия остановилась примерно в десяти футах от столба, и комендантповернулся лицом к Эмме. «По приговору суда Вас должны пороть по голому телу,до тех пор, пока не появится кровь. Снимите Вашу одежду.»Кровь отхлынула с лица Эммы и, она почувствовала, что ее ноги стали ватными.Но она помнила слова Катрин о том, что если ее будут раздевать насильно, то онапросто может лишиться своей одежды. Сердце ее бешено колотилось, слезызаливали лицо, но она начала медленно раздеваться. Она думала о том, какпредстанет обнаженной перед этими мужчинами. Она начала снимать жакет иотцепила его от верха длинной юбки. Положив жакет на землю, она сняла корсажи, положила его сверху жакета. Сняв юбку, она осталась только в нижнейрубашке и чулках. Наконец, она выскользнула из туфель и сняла чулки.
Когда Эмма потянула рубашку через голову, она начала дрожать, частично отстраха, частично от холодного апрельского бриза, обдувавшего обнаженное тело.Она стояла, бессильно опустив руки по швам. Эмма была 5 футов и 3 дюймовростом, стройной, но не худой. Груди ее не были большими, но округлыми, сбольшими сосками, начавшими твердеть, по мере того как ветер обдувалобнаженную кожу.
Один из надзирателей собрал одежду Эммы в холщовый мешок. Его унесут вособую комнату в тюрьме, где спина Эммы перед тем, как она оденется и выйдетна свободу, будет обработана специальной лечебной солью. Эмма также увидела,что другой надзиратель держит в руках плеть-девятихвостку, сделанную изотрезков веревки, около 2 дюймов в диаметре и около ярда длиной. Она неподнимала глаз, но мимолетно брошенный взгляд, позволил ее мозгу запомнитьвид этого инструмента с фотографической точностью. Надзиратель служилраньше на Королевском флоте, и, сам изготовил эту плеть. Ручка плети былаоколо 14 дюймов длиной и завершалась веревочным узлом с петлей для руки.Каждый из девяти свисающих хвостов плети завершался узелком. Они былипредназначены, для того чтобы останавливать скольжение хвостов плети поспине, но не могли повредить кожи, в отличие от традиционной морской кошки,
концы которой заканчивались тяжелыми узелками, нередко располагавшимисяне только на концах, но и на протяжении хвостов плети. Такие узелки рвали кожудо крови с первого удара. Предназначение тюремной «кошки» было в том, чтобыпричинять боль, не нанося повреждений. Эмма почувствовала слабость отосознания того, что сейчас должно было с ней произойти.
Комендант нарушил тишину словами: «Сложите Ваши руки вместе и вытянитеперед собой.»Эмма подчинилась и, один из надзирателей дважды обернул веревкой еесложенные запястья, надежно связав их вместе. Держа за связанные запястья,Эмму подвели к столбу. Босыми ногами Эмма почувствовала холод утоптаннойземли вокруг него. Она обратила внимание на то, что земля вокруг столба былавлажной, как будто ее только что почистили с водой. Веревку, свисающую сблока, на верху столба, привязали к веревке, связывающей запястья Эммы и, одиниз надзирателей начал натягивать ее противоположный конец. Эммапочувствовала, как ее руки взметнулись над головой, а тело вытягиваюсь вструнку, до тех пор.пока она уже едва касалась земли слупнями ног. В это времядругой надзиратель, обвязал веревками ее лодыжки. Наконец, он кивнул другомунадзирателю и тот, еще слегка подтянув веревку, закрепил ее, оставив Эммуполностью растянутой вдоль столба. При желании она могла коснуться землилишь кончиками пальцев ног.
Эмма была удивлена тем, насколько гладкой была поверхность столба. Оначувствовала, что он был холодным и липким, прикасаясь к нему обнаженнымикончиками грудей, животом и бедрами. Эмма пыталась сохранить остаткисамообладания, но мелкая дрожь сотрясала ее. Тело ее покрылось холоднымпотом, она ощущала малейшее дуновение ветерка, касавшегося ее грудей испины. Она почувствовала, что ее волосы собрали в пучок и связали ремешкомнад головой.
Наконец, надзиратель кивнул коменданту и тот произнес: « Эмма Хафавей, сейчас
приговор будет приведен в исполнение. Поскольку он не предусматриваетнанесение определенного количества ударов, счет вестись не будет. Когда наВашем теле появится кровь и, я сочту, что приговор исполнен, я отдам приказ обокончании наказания. Приступайте к порке!»
Надзиратель, держащий в руке плеть, приблизился к беспомощно растянутомутелу Эммы. Несколько секунд он смотрел на Эмму, на ее нежные соски, округлуюничуть не отвисавшую даже в таком положении грудь, кожу живота обтянувшуюребра так, что их теперь можно было пересчитать, тонкую талию, пышные, но неполные ягодицы, длинные стройные ноги, вытянутые вдоль столба. Надзирательобратил внимание на мягкие волосы на лобке Эммы, не мешающие ему ясновидеть ее нежную «киску». Ему было бы приятней заняться с этой женщинойлюбовью, чем пороть ее, отметил он про себя. Надзиратель вытянул руку сплетью в направлении середины спины Эммы, примериваясь. Учитывая длинуруки с плетью, он расположился примерно в четырех футах от нее и чуть слева,поскольку был правшой.
Второй надзиратель закончил возиться с веревкой на лодыжках Эммы и встал сдругой стороны, напротив нее. Он любил наблюдать гримасы и слезы молодыхженщин, корчившихся под ударами плети.
Эмма увидела, как этот надзиратель кивнул другому и, сжалась в ожиданиипервого удара.
Надзиратель нанес удар без всякой жалости, со всей силы, используя вес своеготела. Она была воровкой и заслуживала наказания. Концы плети легли чуть нижеправого плеча Эммы и оставили диагональный след, обвившийся вокруг ее тела.Девять красных полос появились на белоснежной коже спины Эммы.
Эмма содрогнулась всем телом и вскрикнула от ужасной боли пронзившей все еетело от кончиков пальцев на руках до носков ног. Она представляла себе, чтопорка будет болезненной, но и подумать не могла, что боль будет настолько
страшной. Боль была еще ужасней оттого, что удары наносились по холоднойкоже, довольно долго остававшейся обнаженной на прохладном апрельскомвоздухе. Она пыталась представить себе из разговора с Катрин, на что будутпохожи ощущения от первого удара, но оказалась в итоге совершеннонеподготовленной к этой, ни с чем, ни сравнимой, интенсивной, страшной боли.
Следующий удар был нанесен чуть ниже первого и, вновь, был отмечен крикомЭммы и появлением новой порции багровых полос на ее спине.
Надзиратель продолжал наносить удары с интервалом около двадцати секунд,каждый раз выжидая пока тело Эммы, прекратит сотрясаться после очередногоудара. Крики Эммы с каждым новым ударом усиливались. После пятого удараслезы Эммы лились ручьем, стекая по щекам, груди, животу и бедрам. Последесятого удара Эмма уже визжала, не контролируя себя, с каждым последующим.После двенадцатого обнаженная спина Эммы была сплошь покрыта пурпурнымиполосами, пересекающими спину справа налево. Некоторые линии пересекались,но, несмотря на силу ударов, кожа в этих местах еще не была разорвана.Несколько полос задевали верхнюю часть ее ягодиц. Сами ягодицы и ногиоставались нетронутыми.
Полосы простирались на правый бок Эммы и достигали натянутой кожи на правойгруди. Нежная кожа груди уже была повреждена. Несколько капель крови быливидны коменданту, но не надзирателю, который порол Эмму.
Эмма была уже третьей женщиной, которую пороли сегодня и, надзирателюхотелось побыстрее закончить наказание. Он начал наносить удары еще сильней,подрабатывая кистью руки в последний момент перед нанесением удара, с тем,чтобы плеть глубже врезалась в кожу. Эмма в свою очередь не могла дажепредставить себе, что боль может быть такой сильной - она была невыносимой.Тринадцатый удар заставил кричать ее еще громче, а после следующих двух онакричала во всю силу своих легких.
Спина Эммы начата распухать, обнаженная кожа вот-вот готова была лопнуть.Эмма не могла поверить в то, что ее все еще пороли. Она думала, что кожа на ееспине должна быть уже порвана и залита кровью. Она чувствовала, будто ееспину обложили пылающими углями, как и предсказывала Катрин. И через этупостоянную боль, она ощущала, будто по ее спине проводят раскаленнымжелезом во время нанесения каждого из ударов.
Юридическая порка женщин в Судане.
AmnestyInternational опубликовала брифинг, в котором осудила действующую в Судане практику пороть плетью, особенно часто применяемую к женщинам.Женщинам в Судане ежедневно грозит задержание в общественных местах и частных домах за непристойное или аморальное поведение или вызывающий внешний вид. Сотрудники суданской полиции общественного порядка вправе самостоятельно решать, что соответствует приличиям, а что нет. В большинстве случаев женщин задерживают за ношение брюк или юбок выше колен.
Согласно положениям Уголовного кодекса Судана 1991 года, подобное поведение предусматривает наказание до 40 ударов плетью. В ряде случаев судьи ужесточали предусмотренное законом наказание и приговаривали женщин и девушек к 50 ударам плетью. Этот вид наказания является жестоким, бесчеловечным и унижающим человеческое достоинство обращением. Кроме того, в Судане так наказывают девушек, не достигших 18-летнего возраста.

Приложенные файлы

  • docx 22604326
    Размер файла: 338 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий